Новости, события

Новости 

Антон Васецкий




Антон ВАСЕЦКИЙ родился 28 марта 1983 года в Свердловске. Окончил факультет журналистики Уральского государственного университета имени А. М. Горького. В 2005 году переехал в Москву. Работал на телевидении, в электронных и печатных СМИ. Публиковался в различных изданиях, в том числе – в журналах «Уральская новь», «Урал», «Волга», «Дружба народов», Homo Legens, «Арион»; сборниках «Facultet», «Три столицы». Участник антологии современной уральской поэзии (2004/2011) и антологии «Литературрентген» (2012). Автор книги стихов «Стежки» (Издательство «Союз писателей», 2006). Победитель Турнира поэтов в рамках Нижегородского фестиваля «Литератерра – 2007». Куратор литературного проекта «Провинция показывает зубы» клуба «Русского института» (2007–2008). Участник совещания молодых писателей при Союзе писателей Москвы – 2014. В 2010-2016 гг. стихи Васецкого использовались при постановке спектакля «Красная ветка/поэзия мегаполиса» режиссера Кирилла Серебренникова и в рамках проекта МХТ «Круг чтения».

  

 

 

Произведения автора:

  

                    

          ЯНВАРЬ

 

Никого, никому, ни о чем

не пугайся, не верь, не проси.

Сторонись одиноких такси,

направляясь в ночной гастроном.

Этот город не так уж и прост

и, похоже, того лишь и ждет,

чтобы тайно проникнуть в твой мозг

через уши, глаза или рот,

раскрывая готовый побег,

разрывая секретный маршрут,

чтобы ты коротал этот век

в глубине магнетитовых руд.

Чтоб никто не сбежал на вокзал,

не скользнул мимо мраморных плит,

не стянул у квадратов зеркал

навсегда исчезающий вид.

 

 

 

         ФЕВРАЛЬ

 

Тебе это тоже снится. Молчи. Я знаю,

что значит гонять ноли в голове, а утром

лечить глаза поржавевшим настоем чая,

стараясь не думать о том, что зима абсурдна.

Ведь белое – это не больше, чем наносное,

когда красноту сбивает лишь только черный,

а веки вскрываются медленно, как обои

отходят от стенки у потолка в уборной.

 

 

 

          МАРТ

 

Этот март пронзительно тревожен.

Словно недорезанный февраль.

Юный месяц корчит козьи рожи

и, конечно, никого не жаль.

 

Белый лист лежит, как плащаница.

Первые пропели петухи.

Жизнь – цитирую – бумажная страница.

Смерть – импровизирую – стихи.

 

Где б еще достать такую щелочь,

чтобы смыла эту киноварь.

Вышел в ноль. Халтурю, словно сволочь.

Как дрожащая какая-нибудь тварь.

 

 

 

          АПРЕЛЬ

 

Кажется, я уже знаю и чувствую даже.

Очередная история кончится так же

странно, смешно (вставить недостающее) куце.

Чьи-то пути неизбежно, как швы, разойдутся

неаккуратным, но нерукотворным пунктиром

и затеряются где-то в районе Промира.

И растворится в диспетчерских мутных экранах

чей-то затылок, и снова замерзнут в карманах

чьи-то ладони, а с ними, прощанье минуя,

чьи-то запястья останутся без поцелуя.

Ведь сколько нитке ни виться колечком на палец,

вспомним, чьи линии сроду не пересекались,

кроме моментов, когда сдвинув серые шторы,

мы отключали с тобой все электроприборы.

 

 

 

          МАЙ

 

Карта космоса складывается из водяного пара,

речки, лягушачьего кваканья, поросшего мятой склона.

Семилетний мальчик гуляет по позвоночнику тротуара

между ребер деревьев и легкими двух газонов,

ощущая всем телом невидимую тревогу,

пропитавшую, словно кровью, начало мая:

до конца осталось совсем немного.

Мир дожевывает минуты, заранее все понимая.

Это резкое чувство пугающе и незнакомо.

И хотя оно вряд ли может быть выражено словами,

мальчик разворачивается и несется обратно к дому

рассказать обо всем поскорее отцу и маме.

А когда не поймут – укрыться лицом в подушках

и прижать колени к испуганному сердечку,

всхлипывая о своей вселенной: квакающих лягушках,

майских прогулках в парке и тумане, покрывшем речку.

 

 

 

          ИЮНЬ

 

Только новые строки и смыслы, плодящие боль,

оправдают меня, да и то оправдают навряд ли.

Упрекая себя в этом доблестно смазанном старте

и маршруте, столь сложном, пунктирном и вычурном столь,

ставлю крестик вслепую на географической карте,

в первом слоге столицы РФ попадая на ноль.

Блики солнца рисуют на глянце, как школьница мелом.

В разноцветных обоях кишит насекомая дрянь.

За стеной мать воздействует словом на дочку и делом

за плохую учебу, а дочка кричит: «Перестань!»

Ей минуло 12, она уже выросла телом

и умом для того, чтобы молча выслушивать брань.

Это все. Ничего больше нет, кроме выпуклой точки

тишины и покоя, когда расплывается след

по щеке от пощечины, да нелюдимый сосед

собирает свой мир по осколку, фрагменту, кусочку,

как с разбитых судов Робинзон – инструменты и бочки,

приближаясь к отметке в потерянных 25 лет.

 

 

 

          ИЮЛЬ

 

Июль оборвался нежданно-негаданно,

как раз на тех самых волнительных кадрах,

когда Пушкарева выходит за Жданова,

а ты уезжаешь с Казанского в Гагры.

 

Вокзал каменеет, внимая развитию

сюжетных ходов и фрагментных повторов,

пока мы, забыв про присутствие зрителя,

захвачены жарким с тобой разговором.

 

Что в меру нечестно и даже бессовестно,

поскольку ломает структуру картины,

где в каждую сцену прощанья у поезда

включен поцелуй, беспощадный и длинный.

 

 

 

          АВГУСТ

 

Все происходит быстро. Летает пух.

В комнате душно. Избавившись от сорочки,

он обнимает, она любит сразу двух

и в связи с этим сейчас никого не хочет.

Новости валят с ног, добивают в пах,

преображая реальность легко и просто:

НАТОвский блок вызывает войска в Ирак,

сотовый – рак оболочек и тканей мозга,

ревность – слепящую ярость. Убавив звук

на телевизоре и устранив помехи,

он переводит по слову за словом дух,

не понимая ни строчки. Все тонет в эхе

длинных признаний. Смешной слуховой дефект

еще не скоро оставит его той ночью,

когда он выйдет прочь, и пустой проспект

станет сужаться, стремясь превратиться в точку.

 

 

          СЕНТЯБРЬ

 

Видимо, самое страшное произошло.

Детка-конфетка, родная, ты слышишь, алло.

Мы не случайно зашли на двенадцатый круг,

обозревая в потемках Екатеринбург.

Это пилоты пытаются сжечь керосин.

Прежде, чем мы приземлимся и затормозим,

все остальное неважно и даже смешно.

Звезды не видно, и небо похоже на дно.

 

Вот наше судно ложится опять на крыло,

и от дыхания запотевает стекло.

Детка, я возле окна, третий слева в хвосте.

Если б ты знала, как ярко горят в темноте

улицы города, неразличимые днем.

Кто инкрустировал эти кварталы огнем?

Кто инструктировал вымотанных стюардесс

с пластиковыми аптечками наперевес?

 

Ты извини за сумбур меня этот и пыл.

Кажется, я никогда еще не говорил,

что это чудо, и в толк до сих пор не возьму,

как мы сумели на общую выйти волну.

Рано ли, поздно ли, засветло или во мгле

мы все равно с тобой встретимся там, на земле.

Или в любом другом месте, ты слышишь, алло.

Если подумать, то это не так уж и пло

 

  


          ОКТЯБРЬ

 

Осень ноет, как язва, являя проверку на вкус.

У меня он испорчен, и зубы, похоже, что тоже.

Я несу этот легкий и, в общем, бессмысленный груз,

размышляя над тем, что не чувствую собственной кожи.

 

Мегаполис застыл, изумленно разинув зрачки

на свое отраженье в трамваях, набитых с избытком,

где ни самый отчаянный взгляд, ни касанье руки

не ведут ни к случайным знакомствам, ни даже к попыткам.

 

Этот вечер – живая метафора тяги домой,

куда едешь годами, но вряд ли удастся доехать.

Поседевшее небо уныло трясет головой

и роняет на землю холодную белую перхоть.

 

 

 

          НОЯБРЬ

 

Пассионарии не нужны. В силе пассив.

Это эпоха тотальных несовпадений,

где за каждой улыбкой скрывается нервный срыв,

а глаза, как паштет, размазывают по тени.

 

Ты не чувствуешь рук и, по сути, не знаешь страны,

где живешь, как и той, где когда-то родился и вырос:

раздирая в кровь щеки и губы до самой десны,

ветер уничтожает любую ненужную сырость.

 

Жизнь в столице – не способ уйти от щемящей тоски, -

понимаешь некстати в забитом, как гроб, переходе,

избегая прямых попаданий в чужие зрачки

несмотря на тот факт, что двубортное снова в моде.

 

Повторяя маршрут, проведенный другой лимитой,

словно белка в кругу заколдованном, с веток на ветки,

заметаешь следы, постепенно сливаясь с толпой

и жалея, что не убежать из своей грудной клетки.

 

 

 

          ДЕКАБРЬ

 

Этот декабрь навсегда, он уже не закончится.

Даже в том случае, если романа не сложится,

и моей новой единственно верной любовницей

станет брошюрка с прозрачною серою кожицей.

 

Всякая мелочь мечтает быть кем-нибудь поднятой.

Всякая грязь – оказаться когда-нибудь вымытой.

Каждая тварь непременно стремится стать понятой.

Каждая мразь – соответственно сделаться принятой.

 

 

 

 

 

 

Поделиться в социальных сетях


Издательство «Золотое Руно»

Новое

Новое 

  • 02.06.2018 18:51:43

    Инесса Розенфельд. Стихотворения ("Поэзия")

    "Левое полушарие мозга - логика, разум и власть. Правое - голое чувство и всякие страсти не в масть. Между ними конфликт, раздрай, нервный срыв и множество прочей дури. От этого не уйти и самой цельной натуре..."

  • 18.04.2018 0:10:00

    Евгений Брейдо. "Долг" ("Критика. Эссе")

    "...Воевал Анри непрерывно с восемьсот пятого года, был в русском походе, и войны ему было достаточно. До сих пор не мог понять, как не замерз под Смоленском, тихо засыпая у костра возле своей палатки. Ему снилось что-то нежное, ласковое – Ив, он гладит ее темные волнистые волосы, шелковые пряди рассыпаются под его ладонью. Разбудил адъютант маршала Нея с приказом немедленно поднять полк: они уходили от русских. Анри командовал полком улан – блестящей праздничной кавалерии, любимцев императора, проносившихся от победы к победе по европейским полям. Под Бородином именно они заставили отступить левый фланг врага – там сражался героический Багратион. Сейчас у него в полку не было ни одной лошади..."

  • 17.04.2018 21:57:21

    Леонид Подольский. "Выдержки из выступления на вечере 2-го апреля в Центральном доме литераторов, посвященном представлению книги «Судьба» ("Критика. Эссе")

    "Вопрос, который очень часто задают самые разные люди (обычно не литераторы): «О чем Вы пишете?» Вопрос, казалось бы, совершенно простой, но ответить чрезвычайно трудно. Ведь у каждого произведения своя тема. И все же, я думаю, не станет похвальбой: я пишу социально заостренную прозу. О том, что происходит со страной, о непроглядной советской тьме, о несвободе, о том, почему демократия не состоялась, а революцию украли, о пороках власти, о болях и проблемах общества. А показать это все можно, только показывая жизнь людей, их судьбы. В этом смысле я, можно сказать, строго следую русской классической традиции..."

  • 16.04.2018 20:31:00

    Зиновий Вальшонок. "О книге Леонида Подольского "Судьба" ("Критика. Эссе")

    "Леонид Подольский назвал свою книгу многозначительно – «Судьба». И это оправдано, так как по сути книга его автобиографична, в ее сюжетах отражены события жизни автора, его размышления и переживания. Я сосредоточил свое внимание на произведениях малых форм – рассказах и небольших повестях. Как сказал один мудрый писатель – «малые формы в литературе подобны гомеопатии, чем меньше доза, тем сильней удар». И еще справедливо сказано: «Стиль – это человек»..."

  • 24.03.2018 0:05:00

    Леонид Подольский. Рассказ "Московские каникулы" ("Проза")

    "...- Ур-ра, - с восторгом закричал Монька. Не снимая пальто, он бросился на кровать, сделал стойку и так и стоял вниз головой, то размахивая ногами, то упираясь ими в стену, оглашая номер победным воплем. Нечего и говорить, мы были в восторге, счастливы в самом сердце Москвы. Театры, музеи, Кремль, Мавзолей, Оружейная палата! И – иностранцы!..."

  • 23.03.2018 19:15:40

    Леонид Подольский. Рассказ "Вялотекущая шизофрения" ("Проза")

    "...Должен сказать, что к тому времени я закончил институт и был оставлен в аспирантуре, когда услышал от сестры, а сестра моя, как и Дмитрий Васильевич Кречетов, работала в психбольнице, только в центре города, в диспансере, что Кречетов написал, мол, интересную книгу, ну, не совсем книгу, но две толстые тетради, будто бы антисоветские, и что – эрудит, он всегда был большой эрудит, умница – и тетради эти ходят по рукам. На тетради кречетовские очередь, и немаленькая, все врачи, и сестра тоже заняла очередь... ...Кто-то восторгался, кто-то оставался равнодушным, кто-то, испугавшись, спешил побыстрее передать тетрадки, но летел слух, будоражил провинциальные умы. Удивительно, но в Большом доме, где призваны были бороться с крамолой, реакции не было никакой. ... "

Спонсоры и партнеры