Новости, события

Новости 

Антон Васецкий




Антон ВАСЕЦКИЙ родился 28 марта 1983 года в Свердловске. Окончил факультет журналистики Уральского государственного университета имени А. М. Горького. В 2005 году переехал в Москву. Работал на телевидении, в электронных и печатных СМИ. Публиковался в различных изданиях, в том числе – в журналах «Уральская новь», «Урал», «Волга», «Дружба народов», Homo Legens, «Арион»; сборниках «Facultet», «Три столицы». Участник антологии современной уральской поэзии (2004/2011) и антологии «Литературрентген» (2012). Автор книги стихов «Стежки» (Издательство «Союз писателей», 2006). Победитель Турнира поэтов в рамках Нижегородского фестиваля «Литератерра – 2007». Куратор литературного проекта «Провинция показывает зубы» клуба «Русского института» (2007–2008). Участник совещания молодых писателей при Союзе писателей Москвы – 2014. В 2010-2016 гг. стихи Васецкого использовались при постановке спектакля «Красная ветка/поэзия мегаполиса» режиссера Кирилла Серебренникова и в рамках проекта МХТ «Круг чтения».

  

 

 

Произведения автора:

  

                    

          ЯНВАРЬ

 

Никого, никому, ни о чем

не пугайся, не верь, не проси.

Сторонись одиноких такси,

направляясь в ночной гастроном.

Этот город не так уж и прост

и, похоже, того лишь и ждет,

чтобы тайно проникнуть в твой мозг

через уши, глаза или рот,

раскрывая готовый побег,

разрывая секретный маршрут,

чтобы ты коротал этот век

в глубине магнетитовых руд.

Чтоб никто не сбежал на вокзал,

не скользнул мимо мраморных плит,

не стянул у квадратов зеркал

навсегда исчезающий вид.

 

 

 

         ФЕВРАЛЬ

 

Тебе это тоже снится. Молчи. Я знаю,

что значит гонять ноли в голове, а утром

лечить глаза поржавевшим настоем чая,

стараясь не думать о том, что зима абсурдна.

Ведь белое – это не больше, чем наносное,

когда красноту сбивает лишь только черный,

а веки вскрываются медленно, как обои

отходят от стенки у потолка в уборной.

 

 

 

          МАРТ

 

Этот март пронзительно тревожен.

Словно недорезанный февраль.

Юный месяц корчит козьи рожи

и, конечно, никого не жаль.

 

Белый лист лежит, как плащаница.

Первые пропели петухи.

Жизнь – цитирую – бумажная страница.

Смерть – импровизирую – стихи.

 

Где б еще достать такую щелочь,

чтобы смыла эту киноварь.

Вышел в ноль. Халтурю, словно сволочь.

Как дрожащая какая-нибудь тварь.

 

 

 

          АПРЕЛЬ

 

Кажется, я уже знаю и чувствую даже.

Очередная история кончится так же

странно, смешно (вставить недостающее) куце.

Чьи-то пути неизбежно, как швы, разойдутся

неаккуратным, но нерукотворным пунктиром

и затеряются где-то в районе Промира.

И растворится в диспетчерских мутных экранах

чей-то затылок, и снова замерзнут в карманах

чьи-то ладони, а с ними, прощанье минуя,

чьи-то запястья останутся без поцелуя.

Ведь сколько нитке ни виться колечком на палец,

вспомним, чьи линии сроду не пересекались,

кроме моментов, когда сдвинув серые шторы,

мы отключали с тобой все электроприборы.

 

 

 

          МАЙ

 

Карта космоса складывается из водяного пара,

речки, лягушачьего кваканья, поросшего мятой склона.

Семилетний мальчик гуляет по позвоночнику тротуара

между ребер деревьев и легкими двух газонов,

ощущая всем телом невидимую тревогу,

пропитавшую, словно кровью, начало мая:

до конца осталось совсем немного.

Мир дожевывает минуты, заранее все понимая.

Это резкое чувство пугающе и незнакомо.

И хотя оно вряд ли может быть выражено словами,

мальчик разворачивается и несется обратно к дому

рассказать обо всем поскорее отцу и маме.

А когда не поймут – укрыться лицом в подушках

и прижать колени к испуганному сердечку,

всхлипывая о своей вселенной: квакающих лягушках,

майских прогулках в парке и тумане, покрывшем речку.

 

 

 

          ИЮНЬ

 

Только новые строки и смыслы, плодящие боль,

оправдают меня, да и то оправдают навряд ли.

Упрекая себя в этом доблестно смазанном старте

и маршруте, столь сложном, пунктирном и вычурном столь,

ставлю крестик вслепую на географической карте,

в первом слоге столицы РФ попадая на ноль.

Блики солнца рисуют на глянце, как школьница мелом.

В разноцветных обоях кишит насекомая дрянь.

За стеной мать воздействует словом на дочку и делом

за плохую учебу, а дочка кричит: «Перестань!»

Ей минуло 12, она уже выросла телом

и умом для того, чтобы молча выслушивать брань.

Это все. Ничего больше нет, кроме выпуклой точки

тишины и покоя, когда расплывается след

по щеке от пощечины, да нелюдимый сосед

собирает свой мир по осколку, фрагменту, кусочку,

как с разбитых судов Робинзон – инструменты и бочки,

приближаясь к отметке в потерянных 25 лет.

 

 

 

          ИЮЛЬ

 

Июль оборвался нежданно-негаданно,

как раз на тех самых волнительных кадрах,

когда Пушкарева выходит за Жданова,

а ты уезжаешь с Казанского в Гагры.

 

Вокзал каменеет, внимая развитию

сюжетных ходов и фрагментных повторов,

пока мы, забыв про присутствие зрителя,

захвачены жарким с тобой разговором.

 

Что в меру нечестно и даже бессовестно,

поскольку ломает структуру картины,

где в каждую сцену прощанья у поезда

включен поцелуй, беспощадный и длинный.

 

 

 

          АВГУСТ

 

Все происходит быстро. Летает пух.

В комнате душно. Избавившись от сорочки,

он обнимает, она любит сразу двух

и в связи с этим сейчас никого не хочет.

Новости валят с ног, добивают в пах,

преображая реальность легко и просто:

НАТОвский блок вызывает войска в Ирак,

сотовый – рак оболочек и тканей мозга,

ревность – слепящую ярость. Убавив звук

на телевизоре и устранив помехи,

он переводит по слову за словом дух,

не понимая ни строчки. Все тонет в эхе

длинных признаний. Смешной слуховой дефект

еще не скоро оставит его той ночью,

когда он выйдет прочь, и пустой проспект

станет сужаться, стремясь превратиться в точку.

 

 

          СЕНТЯБРЬ

 

Видимо, самое страшное произошло.

Детка-конфетка, родная, ты слышишь, алло.

Мы не случайно зашли на двенадцатый круг,

обозревая в потемках Екатеринбург.

Это пилоты пытаются сжечь керосин.

Прежде, чем мы приземлимся и затормозим,

все остальное неважно и даже смешно.

Звезды не видно, и небо похоже на дно.

 

Вот наше судно ложится опять на крыло,

и от дыхания запотевает стекло.

Детка, я возле окна, третий слева в хвосте.

Если б ты знала, как ярко горят в темноте

улицы города, неразличимые днем.

Кто инкрустировал эти кварталы огнем?

Кто инструктировал вымотанных стюардесс

с пластиковыми аптечками наперевес?

 

Ты извини за сумбур меня этот и пыл.

Кажется, я никогда еще не говорил,

что это чудо, и в толк до сих пор не возьму,

как мы сумели на общую выйти волну.

Рано ли, поздно ли, засветло или во мгле

мы все равно с тобой встретимся там, на земле.

Или в любом другом месте, ты слышишь, алло.

Если подумать, то это не так уж и пло

 

  


          ОКТЯБРЬ

 

Осень ноет, как язва, являя проверку на вкус.

У меня он испорчен, и зубы, похоже, что тоже.

Я несу этот легкий и, в общем, бессмысленный груз,

размышляя над тем, что не чувствую собственной кожи.

 

Мегаполис застыл, изумленно разинув зрачки

на свое отраженье в трамваях, набитых с избытком,

где ни самый отчаянный взгляд, ни касанье руки

не ведут ни к случайным знакомствам, ни даже к попыткам.

 

Этот вечер – живая метафора тяги домой,

куда едешь годами, но вряд ли удастся доехать.

Поседевшее небо уныло трясет головой

и роняет на землю холодную белую перхоть.

 

 

 

          НОЯБРЬ

 

Пассионарии не нужны. В силе пассив.

Это эпоха тотальных несовпадений,

где за каждой улыбкой скрывается нервный срыв,

а глаза, как паштет, размазывают по тени.

 

Ты не чувствуешь рук и, по сути, не знаешь страны,

где живешь, как и той, где когда-то родился и вырос:

раздирая в кровь щеки и губы до самой десны,

ветер уничтожает любую ненужную сырость.

 

Жизнь в столице – не способ уйти от щемящей тоски, -

понимаешь некстати в забитом, как гроб, переходе,

избегая прямых попаданий в чужие зрачки

несмотря на тот факт, что двубортное снова в моде.

 

Повторяя маршрут, проведенный другой лимитой,

словно белка в кругу заколдованном, с веток на ветки,

заметаешь следы, постепенно сливаясь с толпой

и жалея, что не убежать из своей грудной клетки.

 

 

 

          ДЕКАБРЬ

 

Этот декабрь навсегда, он уже не закончится.

Даже в том случае, если романа не сложится,

и моей новой единственно верной любовницей

станет брошюрка с прозрачною серою кожицей.

 

Всякая мелочь мечтает быть кем-нибудь поднятой.

Всякая грязь – оказаться когда-нибудь вымытой.

Каждая тварь непременно стремится стать понятой.

Каждая мразь – соответственно сделаться принятой.

 

 

 

 

 

 

Поделиться в социальных сетях


Издательство «Золотое Руно»

Новое

Новое 

  • 06.11.2018 18:42:59

    Леонид Подольский. "Четырехугольник" ("Проза")

    Юрий Матвеевич Новиков, главный редактор московского литературного журнала, много лет не читал стихи: устал, надоело, давно разочаровался в поэзии, а от того все передоверил безотказной, вечной Эльмире Антоновне, старой деве, у которой ничего за душой, кроме стихов и доброго сердца не было. В прошлой жизни она поклонялась Пастернаку, ездила к нему в Переделкино, чтобы увидеть издалека, тайно обожала Самойлова, безответно любила Коржавина и помогала по хозяйству безбытной Ахматовой. Вообще в ее натуре было обожать и влюбляться, но по величайшему секрету, так что можно было только догадываться.

  • 03.11.2018 0:14:00

    Евгений Брейдо. "Профессор N."

    Nikolai задумался. Причудливые, но неразборчивые картинки мелькали перед ним. Он откуда-то знал уже будущую историю этой новой державы, созданной на его глазах за двадцать с чем-то лет. Боясь себе признаться в странном даре, он видел и расцвет империи – стихи, балы, победы, завоевания, военные мундиры, изысканные туалеты дам, – и ее закат в зареве народных восстаний и прогрессивных идей образованного сословия. И захлестывающее безумие безобразного кровавого распада в потоках самовосхваления и лжи. Этот дар, ясное видение будущего, был не единственным. Когда бросался в мясорубку боя, где больше десяти минут никто не оставался невредимым, он знал, что неуязвим - царапины не в счет. Никому бы не смог объяснить, как он это знал, вначале боялся, но гордость была сильнее трусости, рвался в пекло, и как-то в одной из первых стычек со шведами, увидев занесенную над головой саблю, вдруг почувствовал удивительное спокойствие и откуда-то изнутри идущую власть над происходящим. Он знал, что может изменить в любую сторону ход этого сражения, войны, жизни людей вокруг и других людей, которые будут жить после, но что делать этого не нужно, и не было в его голове никаких вопросов и объяснений, почему не нужно, а было простое ясное знание.

  • 24.10.2018 6:03:26

    Галина Ицкович. "Шотландия, милая моему сердцу" (Британские зарисовки)("Россия и мир")

    О чем важно знать в Шотландии? О многовековой распре Макдональдов и Кэмпбеллов... Об истории замка и о дворце Скун... О Камне Судьбы... О Брекзите и о пиктах. Об Иакове VI Шотландском, он же Яков I Английский, сыне Марии Стюарт... О видных издалека лошадях-кельпи, олицетворяющими нынче и шотланское развитие, и мифологию, и что там еще. И, в виде бонуса, о жизни русскоязычной диаспоры в Эдинбурге.

  • 22.10.2018 21:18:12

    Лев Аннинский. "Судьба и "Судьба" ("Критика. Эссе")

    "Вообще-то приступы смеха – это не то, чего читатель ждет от эпической и лапидарной прозы Леонида Подольского. Прежде всего – анализа того, что в течение последних десятилетий – последнего столетия (?) – происходит с Россией. Что и составляет суть писательского вклада Подольского в российскую литературу. Писатель, конечно, помнит об отдельном человеке, человек вроде бы стоит у него на первом месте, но за спинами героев у Подольского всякий раз в прицеле общество. Несовершенное, заблудившееся в истории, противоречивое..."

  • 31.08.2018 20:56:00

    Андрей Дмитриев. "Стихотворения (публикация №1) ("Поэзия")

    "Учиться смирению у темноты..." Что? Что в твоих волосах? Простой клевер, что сам не знает, с какого он луга? А ещё – перо лука, вызревшего под небесами, где птицы зимой замерзают, а пока это сдобное облако да остывающий чай не дают впустить туда волка с выводком серых волчат – хоть и зябко уже на ветру. . . ."

  • 12.08.2018 20:02:00

    Игорь Альмечитов. "Двадцать пятая весна" ("Проза")

    "…Почему он, в конце концов? Мысль навязчиво преследовала. Как ни пытался он доказать себе, что был полностью равнодушен к ней, сам процесс постоянного доказывания медленно сводил с ума. Почему он? Что определило их выбор? Его неуравновешенная натура? Прошлое, где его единственным умением было убивать? Козел отпущения со стороны? Наверняка все вместе и каждый аспект в отдельности…"

Спонсоры и партнеры