Новости, события

Новости 

Людмила Шарга




Людмила ШАРГА - поэт, прозаик, публицист. Родилась в 1963 году. Автор сборников прозы и поэзии «Адамово Ребро», «На проталинах памяти», «Билет в осенний день», «Рукой подать…», «Повесть о падающих яблоках», «Яблоневые сны». Лауреат международных литературных конкурсов и премий, автор многочисленных публикаций в печатных и электронных периодических изданиях, в том числе в журналах «День и Ночь» (Красноярск), «Дон» (Ростов-на-Дону), «45-параллель» (Ставрополь), «Гостиная» (Филадельфия), «Камертон» (Москва), «Что есть истина» (Лондон), в альманахе «Меценат и Мир» (Москва) и других. Зав. отделом поэзии литературного журнала «Южное Сияние». Член Южнорусского Союза Писателей (2007).

  

 

 

Произведения автора:

  

                 

ЕСТЬ ТАКОЕ ЧУВСТВО…

 

Двери настежь.

Вещи собраны,

и дописана тетрадь.

Вспоминай меня по-доброму,

если будешь вспоминать.

Не залётным приключением –

летом каждый смел и юн, –

сумасшедшую,

ничейную,

непутёвую – твою.

Ворожейку синекрылую

не кляни и не теряй,

тайну, что тебе открыла я,

никому не доверяй

Ты забудешь –

мне припомнится

свет твоих неярких звёзд,

у дороги за околицей

на семи ветрах погост.

Словно пеплом припорошены

придорожные кусты,

там, среди могил заброшенных,

ни тщеты, ни суеты.

Холодок по краю катится,

разделяя навь и явь,

девочка в цветастом платьице

машет мне рукою…

я,

не боясь прослыть юродивой,

босиком иду на свет.

Есть такое чувство – родина,

даже если места нет…

 

   


УТРЕННЯЯ ПОВЕСТЬ

 

Читаю пригородный поезд,

как будто утреннюю повесть,

в ней лики, личики и лица,

в ней пахнут яблоки корицей,

в ней всё – от корки и до корки,

едва ли доберусь до сути,

но осознанье будет горьким –

как подобает книге судеб.

 

В ней ветхим кружевом застелен

изгиб старинного комода,

и тонкий запах иммортелей,

что всё сильнее год от года,

и летний полдень тих и ласков,

и я…

Да полно,

я ли это?

Стрекоз неистовая пляска.

Июль.

Жара.

Макушка лета.

И дальний пруд, заросший тиной,

и близкий взгляд, быльём поросший,

и капли солнца в паутине,

и тополиная пороша…

Но обрывается внезапно

любой сюжет на этом свете,

лишь остаётся тонкий запах

неувядающих соцветий.

 

Всё дальше поезд змейкой узкой,

всё ближе туча грозовая…

А иммортели я по-русски

бессмертниками называю.

  


 

БЕЗМОЛВИЕ КАРИАТИД

 

Мы жили тогда на планете другой…

Георгий Иванов

 

Надменны и царственны с виду,

но кроток и светел их взгляд,

нежнейшие кариатиды

привычно у входа стоят.

Окутаны тайной их лица

и мраморных плеч белизна,

им тоже ночами не спится,

вздыхают они допоздна.

Дождями больны и стихами,

(их эта весна тяготит),

томительно ветра дыхание

в безмолвии кариатид.

В томлении том молчаливом

моя проступает тоска

о серебролистых оливах,

о белых жемчужных песках.

И розово море и ленно,

и весело чайки кричат,

и – словно одна во вселенной –

я время держу на плечах.

Но воды сменились песками,

кровь стала лозой и вином,

безмолвствуют древние камни

о призрачном мире ином.

А здесь в предвечерней прохладе,

шальные цикады поют,

и я по старинке – в тетради –

пишу…

А быть может – стою,

надеждой отчаянье грею,

и слышу, как чайки кричат,

и окаменевшее время –

как прежде – держу на плечах.

 

  


          ***

 

Я почему-то знаю наперёд,

что дом мой будет им на откуп отдан:

летейским водам и житейским одам…

безвольным и без-смыссленным свободам,

стяжателям –

да кто их разберёт…

 

по всем счетам до срока – и сполна,

причины нет упоминать теперь их…

но раковину полую волна

с утра выносит на безлюдный берег

и оставляет – спящей – на песке,

средь раковин других – домов ничейных;

они лежат – незаняты никем,

ну а в мою пожалует отшельник.

Увы, ему придётся привыкать

к безмолвию, что глуше год от года,

к тому, что двери настежь – без замка

возможность не для выхода –

для входа.

Он будет становиться в тишине

самим собой – без маски и без кожи,

и станет на меня во всём похожий,

все сны мои переглядев во сне.

 

Ему не убежать и не уйти,

тому причиной дверь – она открыта.

Сидел бы ты, отшельник, взаперти

и был бы счастлив оттого что сытый,

от осознанья: кто-нибудь придёт –

и отопрёт…

 

Согреет перемётная сума

скорей, чем эта мнимая свобода;

Но… соблазняют старые дома

возможностью незапертого входа.

 

Мой дом оставлен,

и на откуп отдан,

и у дверей зима, зима, зима…

  


 

ЧЕЛОВЕК МЕНЯ НЕ ПОНИМАЕТ

 

Человек меня не понимает,

словно он – слепой, а я – немая,

и пишу на мёртвом языке.

Он не зря живёт на белом свете,

у него жена, собака, дети…

У него синица спит в руке.

Человеку мой стишок не нужен,

он бифштексы с кровью ест на ужин,

у него приличная семья.

У него контракты и кредиты,

может быть, поэтому сердит он

на таких бездельников – как я.

У него престижная машина,

Он – герой,

он бог… возни мышиной,

а супруга – чистый силикон…

Я же птичка вольная – «ботаник»,

он клянётся, что меня достанет,

только я и правда – далеко.

Человеку странный сон приснится:

улетит сусальная синица,

сядет яхта белая на мель,

и взмахнув, как крыльями, руками,

человек узрит за облаками

краешек лавандовых земель.

Будет вечер нежен и пастелен,

Будут мёдом пахнуть иммортели…

Будет всё легко и – налегке…

 

Человек стихов не понимает,

он такую тяжесть поднимает,

он синицу держит на руке.

 

  


МИМОЛЁТНЫЕ СТИХИ

 

Что бы кто ни говорил там,

но Господь меня простил,

этих улиц лабиринты

на ладонях расчертив.

Я хожу по ним, вздыхая –

просто кругом голова –

и становятся стихами

эта палая листва,

это дышащее море,

эти стылые пески,

и, поющие зимою

песни юга, маяки:

«За морями-берегами

есть такие острова…»

Но становятся стихами

мимолётные слова,

что летят легко и мимо

откровеньем новых книг.

Я от них неотделима.

Я давно одно из них,

что летит себе, вздыхая,

средь словесной чепухи…

Я не прячусь за стихами,

я – и есть мои стихи.

  


 

НЕ О ТОМ…

 

Не о том с тобой говорю,

и молчу с тобой не о том я,

как обычно – по октябрю –

обострилось моё бездомье.

И пригрезились пустячки –

бесполезные безделушки,

балерины и пастушки

и кокетливые пастушки.

Я во сне прикасалась к ним,

я шепталась о чём-то с ними,

коротала остатки зим,

повторяя в молитвах имя

незнакомое,

не твоё,

уводящее за собою,

в домик маленький,

где плывёт

старый лодочник на обоях.

Где теряется давний след

в безмятежье по бездорожью,

где живое тепло и свет,

где всё те же,

и где всё то же…

Как бы мир ни сходил с ума,

есть домишко одноэтажный,

пусть беспомощен, пуст и мал,

он всё тот же,

В нём я всё та же…

Пусть останется он таким:

печка, свечи, Дюма и Пушкин…

беззаботные пастушки,

нестареющие пастушки.

Там плывёт на тепло и свет

старый лодочник на обоях…

В лодке маленькой мы с тобою,

для других её просто нет.

 

  


ДВА ЯБЛОКА

 

За этот ад,

За этот бред,

Пошли мне сад

На старость лет.

Марина Цветаева

 

Наш сад почил в безвременье.

А я

иду в его заснеженную память

стихов «александрийскими столпами»,

полночным жарким выдохом: твоя…

Полуденным касанием щеки,

души прикосновением вечерним…

печалью женской, нежностью дочерней, –

мне б только знать, что тлеют угольки.

Я выпрошу у времени взаймы

одну лишь ночь – осеннюю, слепую,

чтоб отвести беду и дуру-пулю,

чтобы успеть до снега, до зимы,

на тот пустырь, где был когда-то сад,

а стало быть, и жизнь была и била.

Свидетели того, что я любила –

два яблока на веточке висят.

Спешу – крепчает, тешится мороз –

озябшие ладони им подставить;

 

на тонкой коже тихо тает наледь,

и больно мне от яблоневых слёз.

  


 

          ***

 

Ничего на свете нет,

Что мне стало бы родней,

Чем летучий детский бред

Нищей памяти моей.

Арсений Тарковский

 

Плачет утро.

И тающий снег

множит холод несмятой постели,

и круги под глазами, и тени,

что когда-то давно были теми…

а теперь только слёзы о тех.

Не о них ли сегодня я лью

эту горько-солёную влагу

у черты,

до которой – полшага,

у которой всё чаще стою.

Там, где ниточка-жизнь во вчера

обрывается –

стало быть – тонко… –

память – нищенка с ветхой котомкой

одиноко бредёт по дворам.

Из вчера собирая меня,

у живого огня оживляя,

горе нитью суровой сшивая,

колокольчиком медным звеня.

Открывая десятки щеколд,

выпуская волнующий запах

мандариново-хвойный,

внезапный…

Кот пушистый на «бархатных» лапах

по вечернему снегу идёт.

Мне туда.

Там, где просто летать,

и лететь по ожившим страницам,

и смеяться, и громко браниться,

и бесшумно скользить, словно тать,

там, где тени ведут хоровод,

и дрожит голубое сияние…

Память-нищенка за подаянием

осторожно дворами идёт.

 

 

 

 

Поделиться в социальных сетях


Издательство «Золотое Руно»

Новое

Новое 

  • 16.07.2019 17:16:21

    Леонид Подольский. "Фифочка" ("Проза")

    Заглянув после долгого перерыва в «Фейсбук», Владимир Левин обнаружил на своей странице коротенькое письмецо, скорее даже записку от Леночки Фельдман. Он с волнением перечел её несколько раз, несмотря на то, что читать было практически нечего, никакой информации о Леночке записка не содержала: «Здравствуйте, Владимир Ильич! Случайно узнала, что вам исполнилось шестьдесят пять лет! Поздравляю! Летом собираюсь в Москву. Очень хочу увидеться. Лена Фельдман

  • 03.07.2019 17:48:00

    Леонид Подольский. "Четырехугольник" ("Проза")

    "Юрий Матвеевич Новиков, главный редактор московского литературного журнала, много лет не читал стихи: устал, надоело, давно разочаровался в поэзии, а от того все передоверил безотказной, вечной Эльмире Антоновне, старой деве, у которой ничего за душой, кроме стихов и доброго сердца не было. В прошлой жизни она поклонялась Пастернаку, ездила к нему в Переделкино, чтобы увидеть издалека, тайно обожала Самойлова, безответно любила Коржавина и помогала по хозяйству безбытной Ахматовой. Вообще в ее натуре было обожать и влюбляться, но по величайшему секрету, так что можно было только догадываться..."

  • 02.07.2019 0:05:00

    Владимир Спектор. "Мне нужна такая жизнь! Другая не нужна! (о романе Евгения Гришковца "Театр отчаяния. Отчаянный театр") ("Критика. Эссе")

    Какой классный мужик! Честный, порядочный, справедливый… Это главная мысль, которая появилась у меня после прочтения мемуарного романа Евгения Гришковца «Театр отчаяния. Отчаянный театр». Причём, относится она и к герою романа, и к его автору, что, в общем-то, одно и то же, ибо автор пишет о себе. Мне действительно очень симпатичен этот человек, предельно искренне рассказывающий о себе, о своей жизни, начиная со школьных лет, о мучительных поисках самого себя и своего места в этом зачастую недобром и лживом, но всё равно прекрасном мире. Книга не о воспитании, но, тем не менее, и об этом тоже. Потому что хоть немного, но говорится, где и как, в результате чего появились и развились эти хорошие человеческие качества. Конечно, в семье. И отчасти благодаря чтению хороших книг.

  • 26.06.2019 19:30:54

    Владимир Спектор. "Несовместимость в зеркале истории, семьи и системы" (рецензия на книгу (роман) писателя Леонида Подольского).

    "Семейная сага, исторический роман, энциклопедическое повествование – все эти определения подходят к характеристике книги Леонида Подольского «Идентичность», притом, что написана она интересно и увлекательно. И, самое главное, очень откровенно и искренно, так что эти ноты исповедальности добавляют доверия к автору, создавая в процессе чтения некий эффект присутствия в пространстве романа. А начинается книга с детских ощущений героя, когда окружающий мир (по крайней мере, его дворовое пространство), казалось бы, традиционно поделен на «наших — не наших», но постепенно выясняется, что и среди «наших» есть чужие, которых зовут «юреями». И вот мальчик, от чьего лица ведется рассказ, с ужасом замечает, что тоже входит в число этих изгоев. И с этого момента в нем идет не прекращающийся процесс осознания себя, своей истории и принадлежности к ней..."

  • 22.06.2019 18:10:00

    Владимир Спектор. "А баржа плывет..." (рецензия на книгу (роман) писателя Михаила Арапова "Баржа смерти") ("Критика. Эссе")

    Семейная сага… Вероятно, так можно охарактеризовать новый роман Михаила Аранова «Баржа смерти», в котором идёт речь об истории двух поколений семьи Григорьевых, ощутивших в своей судьбе весь ужас «мгновений роковых». Ими была богата первая половина двадцатого столетия, вместившая в себя кровопролитные войны и революции, годы разрухи и террора, печали, скорби и, в то же время, неистребимого энтузиазма и отчаянной веры в небывалое светлое будущее. Казалось бы, «дела давно минувших дней». Что нам до них. Но в том-то и дело, что дела эти, даже хорошо изученные (что вряд ли), продолжаются и сегодня, и каждый раз воспринимаются на собственной шкуре, как откровение неизведанное и незнакомое. И потому история людей и их взаимоотношений на фоне драматических событий, о которых ведет речь в своей книге автор, предстает, как увлекательный, трогательный, страшный, но притягательный рассказ (так и хочется сказать – триллер) о близком и родном. О жизни во всех её проявлениях, чаще грустных, но иногда и радостных.

  • 21.06.2019 17:12:15

    Валерия Шубина. "Коаны Когана, или Эхо контркультуры" ("Проза")

    В Предисловии Исидор Коган пишет кое-что о себе. Заброшенный в Германию, в какой-то Реклинхаузен, где ни поговорить, ни выпить по-русски, он упоминает Ригу, откуда уехал в конце 90-х, когда всех «не своих» признали оккупантами и выдали им временные паспорта. Говорит об атмосфере легкой интеллектуальной оппозиции, в которой варился, - ею тогда отзывалась даже бочкотара, затоваренная апельсинами из Марокко. Как правило, предисловия читаются в последнюю очередь. И меня вернуло к началу книги желание уточнить, кое-что сверить. Речь о загадочном духе коанов, который в когановских писаниях не то чтобы чувствуется, но сквозит. Кто не понял, попробую объяснить...

Спонсоры и партнеры