| |
* * *
Опять горнист исход трубит,
подталкивая к землям дальним.
Но тополем пирамидальным
я насмерть к берегу прибит.
Пространство - фикция. Оно
к себе притягивает страстно
лишь тех, которым не дано
перемещаться вне пространства.
И лист тускнеет, как медаль,
в грязи родного бездорожья.
Но он не улетает вдаль -
он умирает у подножья.
* * *
На меня из тучи бородатой
пялится, глазеет с давних пор
то ли зритель
то ли соглядатай,
то ли вор.
Я в постель ложусь, не раздеваясь,
и не сплю, как горная река.
Кто-то смотрит, словно издеваясь,
и свистит, как клакер, с потолка.
Робко прячусь, как окно, за шторы,
нищий, словно кладбище ворон.
Только воры, воры, воры, воры
на меня глядят со всех сторон.
Кто-то шепчет и шуршит над ухом,
и сулит награду, и поёт…
Словно я и вправду нищий духом,
и приидет царствие моё.
ОСЕННИЕ ЯМБЫ
1.
Собаки носят осень
во всю собачью прыть.
И листья, словно осы,
слетаются в костры,
и лес перерисован,
и в небе – решето,
и мир перелицован,
как старое пальто.
И кто вчера был в силе –
уже не бог, а – шут.
Опять по всей России
сухие листья жгут.
И дым плывет, как призрак,
в стране лесов и рек,
где призван, но не признан
блуждает имярек
бездомный, как Мессия,
которого не ждут.
Опять по всей России
сухие листья жгут.
И, вырвавшись из плена,
взошедшая со дна,
пылает, как геенна,
великая страна.
2.
Но, отражая танец
огня, сверкнет тесак.
«А кто сегодня агнец?» -
вдруг спросит Исаак
у горного отрога,
где закипает ночь.
И если нету Бога -
Кто остановит нож?
И что ему ответит
угрюмый Авраам?
Как страшно воет ветер
по скверам и дворам!
Как долго тлеют листья,
меняя век на миг,
как будто тлеют лица
товарищей моих,
и так скрипят осины,
как будто кони ржут!
Опять по всей России
сухие листья жгут
и по лесам окрестным
торопят время вспять.
Как хочется воскреснуть,
пока другие спят.
3.
Последней электричкой
осенний вечер стерт.
Бреду, сжимая спички,
раскладывать костер,
пока на лес и купол
церковный, на острог,
на бледнолицых кукол,
стоящих вдоль дорог,
на добрых и недобрых,
на поле и ручей,
на ангелоподобных
воров и палачей,
на изумленных пьяниц
нисходит благодать.
Но кто сегодня агнец –
уже не угадать.
* * *
Маше Ватутиной
Бог в России живет не в хоромах
и не в храмах, где льется елей.
Бог живет на насупленных кронах
облетающих тополей.
Бог живет на дубах и осинах
и плетет за узором узор
на иконах пронзительно синих
чудотворных озер.
Дышат тайной древесные руны
на свистящем пространстве пустом,
где Даждьбог породнился с Перуном,
а Перун породнился с Христом.
Пахнет кровью таежная месса.
Рвется в небо январская стынь.
И молитва почти неуместна,
как и выбор святынь.
На развилке меж адом и раем,
где блуждают лишь ветры одни,
ты поймешь, что не мы выбираем.
И не нас выбирают они.
* * *
Наверно, и в нашем времени,
разгрызшем свои удила,
Мария была беременна,
но так и не родила.
И не избежав искуса,
чтоб сцена не вышла пуста,
Иуды играли Иисуса,
Иудой назначив Христа.
* * *
Мелькали забытые лица.
Над прудом звенела ветла.
Менялась погода. Смениться
погода никак не могла.
И бабочка-самоубийца
всю ночь колотилась в стекло.
И что-то должно было сбыться,
но сбыться никак не могло.
Как будто в одну увертюру
вложил одуряющий пыл
неведомый автор, но сдуру
про оперу позабыл.
И снов беспокойные пятна
жужжали, как веретено,
как в ночь накануне распятья,
которое отменено.
* * *
Пора – пора – пора
Творцу вернуть билет.
Марина Цветаева
Красные рыбы в зеленом пруду.
Желтые листья – по синему небу.
Я никогда уже к вам не приду.
Я никогда уже к вам не приеду.
Листьев и пуха беспечный балет,
шелест реки и бездонное утро
я променял на трамвайный билет
неопознанного маршрута.
Тихий Тирасполь, Москва и Париж –
помнишь, мы тоже когда-то там жили?
Это твои города, - говоришь?
Это – чужие, чужие, чужие.
Видишь – чужой распластался бульвар,
Видишь – чужие усталые спины,
видишь - чужой закипел самовар
старого рынка возле Неглинной.
Мчатся вдогонку чужие дома,
мимо проносятся встречные рейсы,
и, словно шпаги героев Дюма,
кто-то скрестил параллельные рельсы.
Все сведено к одному образцу.
Но, от чужих городов изнывая,
вы возвращали билеты Творцу -
мы возвращаем билеты трамваям.
* * *
Если немедленно прыгнуть от «до» до «ми»
или выше – от «ми» до «фа»,
это еще не будет музыкой, ты пойми,
это еще только одна строфа.
Ты же помнишь: вначале было «до»,
а потом уже музыка и слова,
или даже только слово, длинное, но одно,
из-под снега пробившееся едва.
Или только возглас, раненный, как «спаси».
Или только выкрик, яростный, словно «нет».
Если даже прыгнуть от «фа» до «си»,
все равно на версты вокруг – тишина да снег.
Снег лежит, как женщина, поперек
остывающей ночи, зимы, веков.
Если даже выскочить за порог,
все равно не избавиться от снегов.
А всего и надо, что вырваться из октав,
словно выдернуть руку, зажатую в кровь дверьми.
Но опять до-ре-ми, до-ре-ми, и, даже устав,
все равно – до-ре-ми, до-ре-ми, до-ре-ми…
За окном – ни звука. И даже печь не искрит.
Или мир наш пока не тот, или мы не те.
Посреди постели лежу, как замерзший крик,
в бесконечной своей, безжалостной немоте.
* * *
Борису Чичибабину
Городской сумасшедший в потертом пальто,
с головой, отсеченной при жизни от тела,
беспризорный посланник природы, никто,
пустота, без которой земля опустела.
Как случилось, что город твоим языком
расшумелся вовсю, словно пьяный безумец,
словно этому городу был не знаком
перепуганный шепот заснеженных улиц.
И стекают, как чайки на белый песок,
с предзакатных вершин коктебельского неба
помидорного солнца густеющий сок
и степные лошадки Бориса и Глеба.
Нам уже не доступны ни Глеб, ни Борис.
Нам милее сверкающий меч Святополка.
Мы - стальная держава.
За что ни берись -
отзываемся эхом стального осколка.
Мы живем в словаре архаических слов,
в перепутанном напрочь - от «а» и до «я»,
где история - свод неразгаданных снов,
а Россия - метафора небытия.
* * *
Елене Черниковой
Осенний обморок. Лысеющий ноябрь.
Осколки листьев – августа осколки.
Жизнь погружается, как Китеж в Светлояр,
на дно заиндевевшего поселка.
Осенний обморок. Изнемогает дол.
И так пугает дальний грай вороний,
что так и хочется запрятаться в подол
добропорядочной Февроньи.
Осенний обморок. И медленно на нет
сошла луна сверкающей подковой.
И тихо так. И пробуется снег
на роль врача в больнице поселковой.
Как хорошо, что мы теперь вдвоем,
и снег приносит истины простые,
о том, что мы еще переживем
и тишину, и зиму, и Батыя.
|
|