С Александром Пушкиным, главным редактором журнала “Слово\Word”, издающимся в Нью-Йорке, мы встретились в самом центре Манхэттена, на Пятидесятой улице, и хотя мы до этого никогда друг друга не видели, я ничуть не сомневалась, что узнаю его сразу. Как, впрочем, и он меня: эмигранты из бывших советских республик узнают друг друга безошибочно, невзирая на количество лет, прожитых на новом месте. Я, собственно говоря, обрадовалась предлогу, познакомившему меня с редактором издания, влияющего на литературный процесс, формирующего вкусы и просто позволяющего русскоязычному Нью-Йорку следить за новинками прозы, поэзии и публицистики.
Журнал основал Сергей Довлатов в 1987 году, а Иосиф Бродский поддержал идею. Если статья в "Новом Русском Слове", написанная в 2004 году, упоминала скромный объем означенного издания, то при нашей встрече Александр передал мне увесистый номер 89. Да, вот еще что отличало нас от воскресной манхэттенской толпы, говорящей в свои телефоны, глядящей в свои телефоны, выстукивающей текст, прокручивающей ленту сообщений в телефонах, - книги. Живые (теперь, на фоне электронных материалов, они кажутся практически одушевленными), теплые, вкусно пахнущие. "Вначале было «Слово..." Хотя - нет, “Слово\Word” было не первым журналом, издающимся в Новом Свете, но - первым двуязычным.
Г.И.: Александр, коль скоро мы с Вами познакомились и беседуем, может, Вы расскажете свою версию возникновения журнала?
А.П.: Эту историю Лариса Шенкер [бессменный главный редактор с 1987 по 2015 - Г.И.] рассказывала неоднократно. В 1987 году первый крупный русский двуязычный журнал (газета двуязычная существовала) был задуман, практические вопросы решены, и маленькая (ростом) Лариса спросила очень большого (тогда еще не писателя, но мужчину) Довлатова: - А кто же будет главным редактором? – Да вот ты и будь... – пробасил занятой Довлатов (он уже издавал газету «Новый американец»).
Г.И.: Идея, очевидно, была в объединении мира русскоязычного (русскочитающего) и англоязычного, иначе почему название на двух языках?
А.П.: «Способствовать взаимопониманию между народами, классами, расами, религиями, родителями и детьми, мужчинами и женщинами (мужчинами и мужчинами тоже)» - так было написано в программе журнала. Хотя, по правде, любое лит. издание на любом языке могло бы поставить таковое себе в программу.
Г. И.: А что изменилось в позиции журнала за четверть века? Много ведь произошло перемен в мире, как и в мире вообще, так и в мире русскоязычном, да и читатели изменились?
А.П.: В принципе, ничего не изменилось. Сейчас в нашей редакционной статье, что напечатана на 4-ой странице, делается упор на «сохранение живого русского слова в эмиграции», соответственно русских отцов и американских детей, на «объединение писателей диаспоры», следовательно диаспоры и метрополии, на отражение интересов еврейской общины за границей. Стараемся, поелику возможно, ставить материалы с переводом на английский, и наоборот, а то и просто английские тексты русских авторов.
Что изменилось? Шрифт крупнее. Читателям почему-то нравится. Это не значит, что все наши читатели – полуслепые пенсионеры. Но, возможно, даже после электронного прибора, который в метро читается, – оно так приятней. Журнал в метро не почитаешь. Большой и тяжелый. Не как «Четьи Минеи», но все же...
Еще. Лариса Шенкер была истинным главным редактором, т.е. всё решала сама и со своей точкой зрения. Сейчас – нет. Коллегиальность мнений и никакого диктата. Редакция – реально действующая и работающая. За исключением трех фамилий из списка в пятнадцать человек (сейчас впервые посчитал). Причем, забавно. Думаю, больше, чем на 50% друг друга никогда не видели. Ибо люди из таких мест: Лос-Анжелес, Чикаго, Филадельфия, Миннеаполис, Афины (Джорджия), Оттава (Канада), Москва, ну и Манхэттен с Бруклином и Бронксом.
Г. И.: Это редакция. А какова география авторов?
А.П.: Чем шире разброс, тем лучше. От Австралии и Тайваня, Новосибирска и Перми – дальше на Запад – Армения, Крым, Украина, Белоруссия, Германия, Англия, Франция, Дания – так до Нью-Йорка и Калифорнии. Краткие биографии – обязательно. Так, в №85-ом соседствуют иерей из Вологды и церковный сторож из Воронежа.
Г.И.: Есть ли у журнала “целевая аудитория”? Кто его читает?
А.П.: В основном, интернет, конечно, которому все возрасты покорны. А из подписчиков... После сорока и выше. Впрочем, в университетских библиотеках студенты читают.
Г.И.: Есть ли у журнала спонсоры и влияют ли они на художественную концепцию журнала?
А.П.: Увы, мы сами себе спонсоры. Т.е. редколлегия. Плюс – подписки и авторские вклады. Так что влияний (как и вливаний) никаких.
Сиюминутной политики стараемся не касаться. Посему рубрики «Мнение редакции» быть не может, ибо мнения разные. Осторожничаем с русским разговорным и сексуальными подробностями. Но это естественно...
Г.И.: Хотелось бы также узнать больше о Вас: как давно Вы стали главным редактором "Слова", что привело Вас на пост главного редактора, немного о Вашем собственном творчестве.
А.П.: Стать редактором никогда особо не стремился, хотя пребываю в этом «бизнесе» с 90-го года – в «Новом Журнале», еще с Ю.Д.Кашкаровым. Чуть-чуть Романа Гуля не застал. А одновременно был в другом бизнесе – ночно-таксистском.
А что было потом?
А.П.: С Ларисой я – года с 2000-го. В 2013-ом она уже болела, и №77 – наполовину, а №№78 и 79 - целиком – мы делали с Надей Рафалсон. Потом произошла, как говорил Райкин, довольно «длинная и кошмарная история», когда вдруг оказалось, что давний журнальный автор Лев Бердников из Лос-Анжелеса является моим опосредованным одноклассником по 17-ой спец. в Москве (т.е. он ушел класса из четвертого, а я пришел позже. Кстати, писательница Маринина тоже училась в этом «Б»-классе). Короче, так и сговорились: я буду главным, а он – замом. Так что 80-ый номер вышел уже в новом обличье. Сейчас заканчиваю делать 90-ый. А Лариса Шенкер ушла в марте 2015-го года, после того как в августе 14-го ушел [ее муж] Илья Шенкер (1920-2014), замечательный художник и почти святой человек.
Г. И.: Елена Ахтерская, писательница поколения "детей", выросшая в эмиграции, метко заметила в своем весьма успешном романе, что чем крупнее автор, тем дерьмовей его "дневная" работа. В Вашем случае - ночная, но все-таки хочется узнать, что пишете Вы ?
А.П.: Сам стишки сочиняю с детства. В Нью-Йорке было две книжки: «Второй завтрак» и «Произвол судьбы», в Москве в прошлом году вышла книжка «Уходя по-английски» (изд. АСТ). Гонорар зажали.
Г.И.: Возвращаясь к разговору об "американских детях" русских эмигрантов: насколько часто печатается в журнале поколение "детей" - второго поколения, которые интегрируют две культуры, русскую и американскую, интегрируют традицию и формы, но пишут исключительнo на английском?
А.П.: Если качественно, то приветствуется. Но пока - не часто. Они предпочитают нью-йоркские сборнички, коих много.
Вопросов у меня еще немало, но лучше передать слово авторам "Слова":
Елена Крюкова (#84)
КЛАДОВКА
…Старый граф Борис Иваныч, гриб ты, высохший на нитке
Длинной жизни, - дай мне на ночь поглядеть твои открытки.
Буквой “ЯТЬ” и буквой “ФИТА” запряженные кареты -
У Царицы грудь открыта, Солнцем веера согреты…
Царский выезд на охоту… Царских дочек одеянья -
Перед тем тифозным годом, где - стрельба и подаянье…
Мать твоя в Стамбул сбежала - гроздьями свисали люди
С Корабля Всея Державы, чьи набухли кровью груди…
Беспризорник, вензель в ложке краденой, штрафная рота, -
Что, старик, глядишь сторожко в ночь, как бы зовешь кого-то?!
Царских дочек расстреляли. И Царицу закололи.
Ты в кладовке, в одеяле, держишь слезы барской боли -
Аметисты и гранаты, виноградины-кулоны -
Капли крови на распятых ротах, взводах, батальонах…
Старый граф! Борис Иваныч! Обменяй кольцо на пищу,
Расскажи мне сказку на ночь о Великом Царстве Нищих!
Почитай из толстой книжки, что из мертвых все воскреснут -
До хрипенья, до одышки, чтобы сердцу стало тесно!
В школе так нам не читают. Над богами там хохочут.
Нас цитатами пытают. Нас командами щекочут.
Почитай, Борис Иваныч, из пятнистой - в воске! - книжки…
Мы уйдем с тобою… за ночь… я - девчонка… ты - мальчишка…
Рыбу с лодки удишь ловко… Речь - французская… красивый…
А в открытую кладовку тянет с кухни керосином.
И меня ты укрываешь грубым, в космах, одеялом
И молитву мне читаешь, чтоб из мертвых - я - восстала.
Борис Кушнер (#85)
* * *
И вот во Времени дыра,
И в рваное отверстие
Смотрю на внутренность двора
С эпохой в соответствии.
Занозный стол и домино,
Сомнамбула и небула,
И было это так давно,
Что, кажется, и не было.
Лениво шествие минут,
Но позже это скажется,
Когда вдруг остро подрастут
За прудом ели-саженцы.
Сознанья микроскопный срез:
На плёнке, вдрызг лубочной,
Увидишь, как поднялся лес... –
И... холод позвоночный.
Костяшек стук, лучей азарт,
Разлуки и признания... –
Давно погасли те глаза,
Под плуг – и двор и здания.
И резко сводит полотно
Столетье – клоун-изверг. –
Мой клавесин, моё окно.
Холмы и крыши. Питтсбург.
17 августа 1999 г., Pittsburgh
Александр Апуш (№85)
ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ И БРАТ ЛЕВ В ДОРОГЕ
Зима была страшенная,
чума открыла зев.
– В чем радость совершенная? –
спросил Франциска Лев. –
Мы знаем страны света, и
народов всех молву.
Не в этом ли? – Не в этом,
– Франциск ответил Льву.
– Нам внятны звезд сребристые
пути, и мыший писк.
Не в том ли радость истая?
– Не в том, – сказал Франциск.
– Идем, как ОН, по терниям,
посрамлен Мухаммед.
Не в том ли радость верная?
Франциск промолвил: – Нет...
Вот, рваные и грязные,
мы явимся в приют.
Хозяин скажет грозно нам:
«Не место нищим тут».
Промокнем как мокриды мы
под снегом января.
Но – не скопим обиды мы
на грубость корчмаря.
Нас бесы оглашенные
в чумной погонят хлев...
Но – радость совершенная –
пребудет с нами, Лев.
Виктор Фет (#86)
ВТОРОЙ ОДИССЕЙ
Oлимпийские боги, не скрою,
Развлекались мы в юности бурной.
Мы глядели в бинокли на Трою,
Мы качались на кольцах Сатурна.
Ахиллес пот со лба только вытер,
Зачитавши бойцам манифесты:
Koмиссаром назначен Юпитер,
А щиты – это дело Гефеста.
А поручик Улисс, без махорки,
Всё на запад стремился, к заходу.
Шлем ахейский в музее, в Нью-Йорке,
Обозначен «предмет обихода».
Mёртв язык египтян да ацтеков,
Растворилася их ДНК.
Разбросало нас по свету, греков,
Но остался язык на века.
Были боги охочи до драки,
Обсуждая жену Менелая,
И землею покроется Троя,
Но три тысячи лет на Итаке
Всё звенит тетива удалая,
Ударяяся в грудь Антиноя,
Удаляясь ударной волною…
МАЛАЯ АЗИЯ
Краем моря кони скачут,
На горах играют в нарды.
Под луной гиены плачут,
Молча ходят леопарды.
Прошуршат в рогозе змеи,
От ручья запахнет илом;
Улыбаются Цирцеи
Одиссеям и Ахиллам.
Дай нам шанс – и мы смогли бы -
Понт Эвксинский – ус гусарский…
В глубину уходят рыбы,
Тонет, тонет перстень царский…
Сергей Жадан (#88)
(перевод с украинского Аркадия Шпильского)
* * *
Просыпайся. Пока ты спишь, трамваи с повинными вздохами
замирают на углу, как будто идти передумав.
Пока ты не проснулась, время за твоими окнами
ходит на цыпочках, лишь бы не поднимать шума.
Ты всё ещё спишь.
И время поэтому
будет ждать, не спеша и не перетекая ни во что.
И город с его плакатами и поэтами
тоже будет ждать, нетерпеливо и горячо.
Пока ты не соберёшься с вещами и мыслями,
с тем, что тебя страшило и утешало,
снам и теням будет легко неистовствовать,
сидя на плече, кружа над тобою из шалости.
И небу достаточно будет короткого дыхания,
лёгкого движения всеми своими пружинами,
чтобы добиться тебя, твоего пения и очарования,
чтоб разбудить нежность твою вознесёнными машинами.
Делись с ним после этого своими шансами,
своей откровенностью, частичками её, мелочёвками.
Трамваи трогаются: кто-то зайдёт, кто-то останется.
Всё самое интересное случается между остановками.
* * *
Пока жажда в тебе томится,
пока в тебе держится твоя вера,
солнце двигается с точностью птицы,
и время подбирается с осторожностью зверя.
Отчизны поздняя вокзальная облава,
тёплые руки и декабрьские снегопады.
Страна болит, как перебитая лапа
щенка, что вырывается из ночной осады.
Вырывайся, вырывайся из ночи и тумана,
выгрызай уныние и безнадёжность.
Я буду лечить потом твою рану,
насколько успею, насколько возможно.
Я потом увижу, потом обозначу,
когда следом за тобой вырвусь,
всю твою бесприютность собачью,
эту всю твою детскую верность.
Оставляй ни с чем их подлую стражу,
обходи расставленные умело капканы.
Стоит биться и привставать, даже
если потом и придётся падать.
Звёзды должны нависать над тобою
или разрываться, как связки гранат.
Сердце должно заливаться кровью
и перегонять её, перегонять.
Кости должны крепко срастаться.
Шрамы должны добавлять злости.
Что-то с тобою должно статься.
С чем-то случилось и ещё доведётся.
Пока ты всем этим живешь, бредишь.
Пока выхватываешь из судеб.
Пока ты всё это в себе держишь.
Пока ненавидишь. Пока любишь.
Юрий Нестеренко (#89)
ТРАНССИБИРСКИЙ ЭКСПРЕСС
Поезд стучит по стыкам, ломится сквозь пургу,
Вязнет надрывным криком тонкий гудок в снегу.
Заметены все тропки на перегон вперед.
Жаркое жерло топки уголь с лопаты жрет.
Окна купе погасли, ночью побеждены.
Ходят в холодном масле поршни и шатуны.
Ни огонька снаружи, только снега, снега,
Мертвым дыханьем стужи выморена тайга.
Старого машиниста медленно клонит в сон,
Раз уж, наверно, триста здесь проносился он,
Только сегодня тяжко в долгой ночи ему...
Он теребит фуражку. Пялит глаза во тьму.
Стынут во мраке ели, сгрудившись вдоль пути,
Сквозь пелену метели тянут ветвей культи.
Но не дотянут, полно, и не задержат бег.
Словно корабль сквозь волны, поезд идет сквозь снег.
На кочегарской кепке выступил едкий пот,
А буфера и сцепки утяжеляет лед.
Вьюга в стекло стучится, искры летят во мрак,
Что-то должно случиться, только когда и как?
Ложка дрожит в стакане. Полка слегка скрипит.
Доктор-американец в долгой ночи не спит.
Быстро, как в лихорадке, словно спеша успеть,
Что-то строчит в тетрадке, полной уже на треть.
Прямо напротив - дама, зрящая чрез вуаль
То ль на соседа прямо, то ль сквозь соседа вдаль.
Кажется, молодая. Нервно ее рука,
Бледная и худая, тискает ткань платка.
Доктору нету дела в том, что с начала дня
Так она и сидела, слова не пророня.
Что ей уснуть мешает, кто ее разберет?
Лампа слегка мерцает. Поезд летит вперед.
Севший в Чите поручик также не смежит век,
Как и его попутчик, некий восточный бек -
Так он сказал при встрече: родина, мол, Ташкент,
Только в манере речи слышен иной акцент,
И через эти щелки спит он иль нет, пойми!
Что у него на полке в ящике, черт возьми?
Из багажа сочится странный какой-то дух...
Что-то должно случиться, или одно из двух.
В третьем купе, во мраке, молча сидит один
Немолодой, во фраке, выбритый господин.
Признанный гость в столице многих почтенных мест,
Орден в его петлице, алый на шее крест.
Белые, как перчатка, пальцы холеных рук,
Перстень, на нем печатка - герб, заключенный в круг.
Свет у него погашен - верно, глаза болят...
Но отчего так страшен, так неподвижен взгляд?
Юноша в коридоре, лбом упершись в окно,
Замер, как будто в горе. Так он стоит давно,
Но на губах - улыбка, вызов ненастной мгле,
Хоть отраженье зыбко в черном ночном стекле.
Две непокорных прядки выбились у виска.
"Все ли у вас в порядке?" - голос проводника.
"Alles in Ordnung, danke." Тихие прочь шаги.
Станции, полустанки? Нет, не видать ни зги.
Там, за стеклом нагретым - тысячи верст глуши...
Ломкая сигарета тлеет в ночной тиши,
А в глубине жилета - лишь протянуть и взять -
Черного пистолета твердая рукоять.
Что-то как будто чуя, под паровозный свист
Едущий из Чанчуня бритый монах-буддист
Замер, скрестивши ноги в желтых своих штанах...
Даль дорогой дороги как оплатил монах?
Все остальные люди этой порою спят,
Медленно дышат груди, вялые рты храпят.
Заперты по вагонам, вырваны от основ,
Два или три - со стоном, но большинство - без снов.
Спят, позабыв устало тайны, интриги, страсть,
Пламени и металлу отданные во власть,
Планы не вспоминая, раны не бередя,
И ничего не зная, и ничего не ждя.
Спят они в первом классе, спят они во втором.
Поезд стучит по трассе. Доктор скрипит пером.
Что-то должно случиться. Ночь все темней, темней.
Поезд сквозь вьюгу мчится и пропадает в ней.
2015