|
***
Дрожит земная ось, гудит дрожа,
И я дышу во власти этой дрожи.
Мне страшно жить, но всё же, всё же, всё же –
Блеснули крылья чёрного стрижа.
И губы вновь прокушены, и рот
Опять твердит бессмысленную песню
Что смерть является психической болезнью,
И что никто, конечно, не умрёт.
Ну что ж, лети, лети, мой чёрный стриж,
Срезай крылом земную оболочку,
Черти на белом небе чёрным строчку
И повторяй кардиограмму крыш.
Черти единым росчерком пера
Биенье пульса, маленький сейсмограф,
Толчки земной коры, апостроф-остров,
И точку ставь. Давно уже пора.
***
И кузнечик сидел на подушке, конёк-горбунок
Ёрзал ножками, дёргал усами, надкрыльями щёлкал,
И настойчиво звал за собой, и потряхивал чёлкой,
И в прерывистом ржании слышался тихий упрёк.
Вмёрзли плечи в нетающий лёд голубой простыни,
И со снежной подушки никак не поднять головы.
Ходят по полу синие тени у самой земли,
И моргает пугливо ночник у дежурной сестры.
Ночь стоит за окном, или день – мой конёк, подскажи.
Слишком тесно деревья сплелись – никакого просвета.
Мне на целую жизнь бы хватило солдатского хлеба,
Только как оно будет по-вашему – «целая жизнь»?
***
А ты мою увидел смерть
В том сумрачном саду,
Где меркнет свет, и стынет твердь,
И сад стоит в бреду.
В тумане бродят наши сны,
И гаснут голоса,
И призрак нынешней войны.
Не спрятавший лица,
Стоит, стоит, глядит в упор,
Не опуская глаз,
Не вмешиваясь в разговор,
Не окликая нас.
И сколько б ты не делал вид,
Что никого там нет,
Он всё стоит, и всё глядит
В упор, и меркнет свет.
***
Мы уносим не смерть, только самую память о смерти,
Мы уносим не крик, только эхо его на губах,
Не дорогу, а пыль придорожную, пепел и прах,
Свет, не свет, не свечу, а лишь воспоминанье о свете.
Прохудился карман и просыпалась мелочь в песок
Утекает сквозь пальцы вода, не удержишь в горсти.
О, как мало дозволено нам за черту унести,
Только крохи, обрывки, осколки, дырявый мешок.
Налетят журавли, возвращаются в полдень, в июнь
И в холодную землю стекают июньским дождём.
Мы глядим в распростёртое небо веками. Мы ждём.
Горечь памяти белой полыни почувствуешь – сплюнь.
***
Над городом птицы, как проклятых чёрные души,
Их жалкие крики – упрёки провидцам грядущим
О том, что случилось, о том, что уже не случится,
Кричит и кричит с обожжёнными крыльями птица,
Кричит и кричит, и кружится над улицей тёмной
Безумная стая химер, или просто вороны
Парад авиации адской, нашествие с Марса,
Вторжение, пепел горящих небес, вопиящая плазма,
Над городом кружится ужас, проклятие века
И гадит на головы граждан так щедро и метко,
И метит, и мечет прохожим на скорую прибыль,
Всем прочим злорадно суля непременную гибель,
И громко кричит, предрекая грядущее пламя,
В котором дотла догорят времена вместе с нами.
***
Моя девочка, руки твои в своих стынущих пальцах
Не могу удержать, но прощальным коснусь поцелуем.
Моя девочка, ветер уносит нас в разные царства
За зеркальные воды реки на дорогу иную.
Страшный год между нами стоит, растопырив глазницы,
Медный прутик в руке, царство-яблоко спит на ладони,
Наши белые-белые птицы, прекрасные принцы
Оседлают коней, и собьётся со следа погоня.
Заплетай, заговаривай травы, пути-перепутья
И беда не догонит, и стрелы пройдут стороною.
Не отдай его смерти, храни его в битве и смуте.
Не забудь на прощание яблоко взять золотое.
***
Не о любви – о пустоте внутри,
Не о тебе - о собственной болезни,
Пусть плачет девочка на лесенке железной,
А ты сиди напротив и смотри.
Купи ей апельсин или гранат,
И проводи до самого подъезда.
Тепло твоих ладоней бесполезно –
Её не отогреть, мой милый брат.
И если ты найдёшь десяток слов –
Сложи из них стихи или молитву.
Мне кажется, мы проиграли битву,
И так и не увидели врагов.
***
Композиция в музыке – это отход от жестокой,
Примитивной схемы, заданной нам плоской
Перспективой гор, к полноте и сути дыханья;
Это строгость кристалла, вместившего мирозданье.
Что сказал Вивальди о ритме в миропорядке
Узнаешь из «Времён» – «Зима», «Адажио», «Святки».
Не поспоришь, и уж тем более ничего не добавишь,
Даже если на ощупь найдёшь сочетание клавиш,
Ключ от двери, ведущей из мелочной лавки контекста
В абстракцию и геометрию спящего леса,
Под готический свод зодиака, во внутренность скрипки, –
Наблюдать ход звезды, отражённый глазами улитки,
Чтоб, войдя в портал хорошо темперированного клавира,
Ощутить себя гармонической схемой мира.
***
Через тысячу лет или более тысячи лет
Мы открыли глаза, а у неба другое лицо,
И на ощупь земля непохожа на земь праотцов,
А у ветра отчётливый привкус горелых газет.
А на листьях травы непонятные нам письмена,
Адаптация древнего текста под нынешний день,
Стройность архитектуры ветвей камуфлирует тень,
Маскировочной сеткой на землю ложится война.
Но принюхалось море к тебе и лизнуло ладонь,
И взревело, и сжало в объятиях, разом признав,
И уже показался вдали над верхушками трав,
И летит распластавшись по ветру оседланный конь.
***
Не пей из реки. Умирая от жажды, не пей из реки.
Тяжёлые сны одолели, тяжёлые сны.
Пусть воды прозрачны, - но омуты здесь глубоки,
И тянет полынью от этой прохладной волны.
Печали она утоляет, и боли уймёт
(О чём же ты плачешь, о чём же ты плачешь, скажи).
Осенний струит она, горький струит она мёд.
Ты, в ней отражаясь, своей не узнаешь души.
Увидишь чужого лица безмятежный овал,
В глазах незнакомых – покой, и ни слёз, ни тоски.
Ты всё позабудешь, глотая холодный металл.
Не пей из реки. Умирая от жажды, не пей из реки.
***
Развалины Марса. Мощёное великолепье.
Овальные окна. Сухая Венеция. Пыльный канал.
Ты знаешь, похоже, в минувшее тысячелетье
Никто в эту местность и мысленно не забредал.
Разбитые кровли домов украшает солома.
Похоже на Томы, и одновременно – на Рим.
Давай в переулке отыщем беднягу Назона,
И о преходящем величии поговорим.
По скифскому морю нескифские ходят триремы,
В солёном песке обожжённых горшков черепки.
Пространство и время неведомы. Господи, где мы?..
…Да, кстати: ты всё-таки лучше не пей из реки…
***
Перед прочтением сожги
Сухие листья. Ты почти
Забыл язык земного лета,
И пригородный поезд вёз
Тебя с планеты на планету
В открытый космос, полный звёзд,
Туда, где солнце и светила
Влёчёт безудержная сила
Навстречу полной немоте,
Где время на куски разбито,
И каждой каличной звезде
Своя начертана орбита.
Ты был один, и ты забыл,
Кто направляет бег светил.
Но тут к тебе пришёл кузнечик,
Беспечный кум степной травы,
Июньской армии разведчик,
Царевич лета, брат молвы,
Запрыгнул в комнату, бродяга,
И зазвенел, и затрещал,
А с ним ввалилась дней ватага,
Ощерясь тучей медных жал,
Ватага пёстрая, хмельная,
Вломилась, мутный сон сминая.
И ты очнулся. Над тобой
Смеялось бешеное лето,
И где-то в берег бил прибой,
И жизнь была сама собой,
Сама себе была ответом.
И брат кузнечик говорил
С Тем, Кто расчислил бег светил.
|