Новости, события

Новости 

Юлия Петрусевичюте




Юлия ПЕТРУСЕВИЧЮТЕ - поэт, прозаик, художник, режиссёр-постановщик, сценарист. Родилась в 1969 году в Одессе. Работает помощником главного режиссёра Одесского театра Юного зрителя. Руководитель театральной студии «Обочина». Член Южнорусского Союза Писателей (2002). Произведения публиковались в антологиях «Кайнозойские сумерки» (2008), «Солнечное сплетение», в альманахах «Меценат и Мир», «Одесские Страницы» (Москва), «Дерибасовская – Ришельевская» (Одесса), «ОМК» (Одесса), в журналах «Южное Сияние» (Одесса), «Октябрь» (Москва), «Интерпоэзия» (Нью-Йорк), «Дон» (Ростов-на-Дону), интернет-журналах «45-я параллель» (Ставрополь), «Гостиная» (Филадельфия), «Ликбез» (Барнаул) и другой периодике. Автор поэтических книг стихотворений «Киммерийская Лета» (2006), «Археология перекрёстка» (2014) и ряда самиздатовских сборников. .

  

 

 

Произведения автора:

  

                   

            ***

 

Дрожит земная ось, гудит дрожа,

И я дышу во власти этой дрожи.

Мне страшно жить, но всё же, всё же, всё же –

Блеснули крылья чёрного стрижа.

 

И губы вновь прокушены, и рот

Опять твердит бессмысленную песню

Что смерть является психической болезнью,

И что никто, конечно, не умрёт.

 

Ну что ж, лети, лети, мой чёрный стриж,

Срезай крылом земную оболочку,

Черти на белом небе чёрным строчку

И повторяй кардиограмму крыш.

 

Черти единым росчерком пера

Биенье пульса, маленький сейсмограф,

Толчки земной коры, апостроф-остров,

И точку ставь. Давно уже пора.

 

 

            ***

 

И кузнечик сидел на подушке, конёк-горбунок

Ёрзал ножками, дёргал усами, надкрыльями щёлкал,

И настойчиво звал за собой, и потряхивал чёлкой,

И в прерывистом ржании слышался тихий упрёк.

 

Вмёрзли плечи в нетающий лёд голубой простыни,

И со снежной подушки никак не поднять головы.

Ходят по полу синие тени у самой земли,

И моргает пугливо ночник у дежурной сестры.

 

Ночь стоит за окном, или день – мой конёк, подскажи.

Слишком тесно деревья сплелись – никакого просвета.

Мне на целую жизнь бы хватило солдатского хлеба,

Только как оно будет по-вашему – «целая жизнь»?

 

 

            ***

 

А ты мою увидел смерть

В том сумрачном саду,

Где меркнет свет, и стынет твердь,

И сад стоит в бреду.

В тумане бродят наши сны,

И гаснут голоса,

И призрак нынешней войны.

Не спрятавший лица,

Стоит, стоит, глядит в упор,

Не опуская глаз,

Не вмешиваясь в разговор,

Не окликая нас.

И сколько б ты не делал вид,

Что никого там нет,

Он всё стоит, и всё глядит

В упор, и меркнет свет.

 

 

            ***

 

Мы уносим не смерть, только самую память о смерти,

Мы уносим не крик, только эхо его на губах,

Не дорогу, а пыль придорожную, пепел и прах,

Свет, не свет, не свечу, а лишь воспоминанье о свете.

Прохудился карман и просыпалась мелочь в песок

Утекает сквозь пальцы вода, не удержишь в горсти.

О, как мало дозволено нам за черту унести,

Только крохи, обрывки, осколки, дырявый мешок.

Налетят журавли, возвращаются в полдень, в июнь

И в холодную землю стекают июньским дождём.

Мы глядим в распростёртое небо веками. Мы ждём.

Горечь памяти белой полыни почувствуешь – сплюнь.

 

 

 

            ***

 

Над городом птицы, как проклятых чёрные души,

Их жалкие крики – упрёки провидцам грядущим

О том, что случилось, о том, что уже не случится,

Кричит и кричит с обожжёнными крыльями птица,

Кричит и кричит, и кружится над улицей тёмной

Безумная стая химер, или просто вороны

Парад авиации адской, нашествие с Марса,

Вторжение, пепел горящих небес, вопиящая плазма,

Над городом кружится ужас, проклятие века

И гадит на головы граждан так щедро и метко,

И метит, и мечет прохожим на скорую прибыль,

Всем прочим злорадно суля непременную гибель,

И громко кричит, предрекая грядущее пламя,

В котором дотла догорят времена вместе с нами.

 

 

            ***

 

Моя девочка, руки твои в своих стынущих пальцах

Не могу удержать, но прощальным коснусь поцелуем.

Моя девочка, ветер уносит нас в разные царства

За зеркальные воды реки на дорогу иную.

 

Страшный год между нами стоит, растопырив глазницы,

Медный прутик в руке, царство-яблоко спит на ладони,

Наши белые-белые птицы, прекрасные принцы

Оседлают коней, и собьётся со следа погоня.

 

Заплетай, заговаривай травы, пути-перепутья

И беда не догонит, и стрелы пройдут стороною.

Не отдай его смерти, храни его в битве и смуте.

Не забудь на прощание яблоко взять золотое.

 

 

            ***

 

Не о любви – о пустоте внутри,

Не о тебе - о собственной болезни,

Пусть плачет девочка на лесенке железной,

А ты сиди напротив и смотри.

Купи ей апельсин или гранат,

И проводи до самого подъезда.

Тепло твоих ладоней бесполезно –

Её не отогреть, мой милый брат.

И если ты найдёшь десяток слов –

Сложи из них стихи или молитву.

Мне кажется, мы проиграли битву,

И так и не увидели врагов.

 

 

            ***

 

Композиция в музыке – это отход от жестокой,

Примитивной схемы, заданной нам плоской

Перспективой гор, к полноте и сути дыханья;

Это строгость кристалла, вместившего мирозданье.

 

Что сказал Вивальди о ритме в миропорядке

Узнаешь из «Времён» – «Зима», «Адажио», «Святки».

Не поспоришь, и уж тем более ничего не добавишь,

Даже если на ощупь найдёшь сочетание клавиш,

 

Ключ от двери, ведущей из мелочной лавки контекста

В абстракцию и геометрию спящего леса,

Под готический свод зодиака, во внутренность скрипки, –

Наблюдать ход звезды, отражённый глазами улитки,

 

Чтоб, войдя в портал хорошо темперированного клавира,

Ощутить себя гармонической схемой мира.

 

 

            ***

 

Через тысячу лет или более тысячи лет

Мы открыли глаза, а у неба другое лицо,

И на ощупь земля непохожа на земь праотцов,

А у ветра отчётливый привкус горелых газет.

 

А на листьях травы непонятные нам письмена,

Адаптация древнего текста под нынешний день,

Стройность архитектуры ветвей камуфлирует тень,

Маскировочной сеткой на землю ложится война.

 

Но принюхалось море к тебе и лизнуло ладонь,

И взревело, и сжало в объятиях, разом признав,

И уже показался вдали над верхушками трав,

И летит распластавшись по ветру оседланный конь.

 

 

            ***

 

Не пей из реки. Умирая от жажды, не пей из реки.

Тяжёлые сны одолели, тяжёлые сны.

Пусть воды прозрачны, - но омуты здесь глубоки,

И тянет полынью от этой прохладной волны.

 

Печали она утоляет, и боли уймёт

(О чём же ты плачешь, о чём же ты плачешь, скажи).

Осенний струит она, горький струит она мёд.

Ты, в ней отражаясь, своей не узнаешь души.

 

Увидишь чужого лица безмятежный овал,

В глазах незнакомых – покой, и ни слёз, ни тоски.

Ты всё позабудешь, глотая холодный металл.

Не пей из реки. Умирая от жажды, не пей из реки.

 

 

            ***

 

Развалины Марса. Мощёное великолепье.

Овальные окна. Сухая Венеция. Пыльный канал.

Ты знаешь, похоже, в минувшее тысячелетье

Никто в эту местность и мысленно не забредал.

 

Разбитые кровли домов украшает солома.

Похоже на Томы, и одновременно – на Рим.

Давай в переулке отыщем беднягу Назона,

И о преходящем величии поговорим.

 

По скифскому морю нескифские ходят триремы,

В солёном песке обожжённых горшков черепки.

Пространство и время неведомы. Господи, где мы?..

…Да, кстати: ты всё-таки лучше не пей из реки…

 

 

            ***

 

Перед прочтением сожги

Сухие листья. Ты почти

Забыл язык земного лета,

И пригородный поезд вёз

Тебя с планеты на планету

В открытый космос, полный звёзд,

 

Туда, где солнце и светила

Влёчёт безудержная сила

Навстречу полной немоте,

Где время на куски разбито,

И каждой каличной звезде

Своя начертана орбита.

 

Ты был один, и ты забыл,

Кто направляет бег светил.

Но тут к тебе пришёл кузнечик,

Беспечный кум степной травы,

Июньской армии разведчик,

Царевич лета, брат молвы,

Запрыгнул в комнату, бродяга,

И зазвенел, и затрещал,

А с ним ввалилась дней ватага,

Ощерясь тучей медных жал,

Ватага пёстрая, хмельная,

Вломилась, мутный сон сминая.

 

И ты очнулся. Над тобой

Смеялось бешеное лето,

И где-то в берег бил прибой,

И жизнь была сама собой,

Сама себе была ответом.

 

И брат кузнечик говорил

С Тем, Кто расчислил бег светил.

 

 

 

 

 

Поделиться в социальных сетях


Издательство «Золотое Руно»

Новое

Новое 

  • 16.07.2019 17:16:21

    Леонид Подольский. "Фифочка" ("Проза")

    Заглянув после долгого перерыва в «Фейсбук», Владимир Левин обнаружил на своей странице коротенькое письмецо, скорее даже записку от Леночки Фельдман. Он с волнением перечел её несколько раз, несмотря на то, что читать было практически нечего, никакой информации о Леночке записка не содержала: «Здравствуйте, Владимир Ильич! Случайно узнала, что вам исполнилось шестьдесят пять лет! Поздравляю! Летом собираюсь в Москву. Очень хочу увидеться. Лена Фельдман

  • 03.07.2019 17:48:00

    Леонид Подольский. "Четырехугольник" ("Проза")

    "Юрий Матвеевич Новиков, главный редактор московского литературного журнала, много лет не читал стихи: устал, надоело, давно разочаровался в поэзии, а от того все передоверил безотказной, вечной Эльмире Антоновне, старой деве, у которой ничего за душой, кроме стихов и доброго сердца не было. В прошлой жизни она поклонялась Пастернаку, ездила к нему в Переделкино, чтобы увидеть издалека, тайно обожала Самойлова, безответно любила Коржавина и помогала по хозяйству безбытной Ахматовой. Вообще в ее натуре было обожать и влюбляться, но по величайшему секрету, так что можно было только догадываться..."

  • 02.07.2019 0:05:00

    Владимир Спектор. "Мне нужна такая жизнь! Другая не нужна! (о романе Евгения Гришковца "Театр отчаяния. Отчаянный театр") ("Критика. Эссе")

    Какой классный мужик! Честный, порядочный, справедливый… Это главная мысль, которая появилась у меня после прочтения мемуарного романа Евгения Гришковца «Театр отчаяния. Отчаянный театр». Причём, относится она и к герою романа, и к его автору, что, в общем-то, одно и то же, ибо автор пишет о себе. Мне действительно очень симпатичен этот человек, предельно искренне рассказывающий о себе, о своей жизни, начиная со школьных лет, о мучительных поисках самого себя и своего места в этом зачастую недобром и лживом, но всё равно прекрасном мире. Книга не о воспитании, но, тем не менее, и об этом тоже. Потому что хоть немного, но говорится, где и как, в результате чего появились и развились эти хорошие человеческие качества. Конечно, в семье. И отчасти благодаря чтению хороших книг.

  • 26.06.2019 19:30:54

    Владимир Спектор. "Несовместимость в зеркале истории, семьи и системы" (рецензия на книгу (роман) писателя Леонида Подольского).

    "Семейная сага, исторический роман, энциклопедическое повествование – все эти определения подходят к характеристике книги Леонида Подольского «Идентичность», притом, что написана она интересно и увлекательно. И, самое главное, очень откровенно и искренно, так что эти ноты исповедальности добавляют доверия к автору, создавая в процессе чтения некий эффект присутствия в пространстве романа. А начинается книга с детских ощущений героя, когда окружающий мир (по крайней мере, его дворовое пространство), казалось бы, традиционно поделен на «наших — не наших», но постепенно выясняется, что и среди «наших» есть чужие, которых зовут «юреями». И вот мальчик, от чьего лица ведется рассказ, с ужасом замечает, что тоже входит в число этих изгоев. И с этого момента в нем идет не прекращающийся процесс осознания себя, своей истории и принадлежности к ней..."

  • 22.06.2019 18:10:00

    Владимир Спектор. "А баржа плывет..." (рецензия на книгу (роман) писателя Михаила Арапова "Баржа смерти") ("Критика. Эссе")

    Семейная сага… Вероятно, так можно охарактеризовать новый роман Михаила Аранова «Баржа смерти», в котором идёт речь об истории двух поколений семьи Григорьевых, ощутивших в своей судьбе весь ужас «мгновений роковых». Ими была богата первая половина двадцатого столетия, вместившая в себя кровопролитные войны и революции, годы разрухи и террора, печали, скорби и, в то же время, неистребимого энтузиазма и отчаянной веры в небывалое светлое будущее. Казалось бы, «дела давно минувших дней». Что нам до них. Но в том-то и дело, что дела эти, даже хорошо изученные (что вряд ли), продолжаются и сегодня, и каждый раз воспринимаются на собственной шкуре, как откровение неизведанное и незнакомое. И потому история людей и их взаимоотношений на фоне драматических событий, о которых ведет речь в своей книге автор, предстает, как увлекательный, трогательный, страшный, но притягательный рассказ (так и хочется сказать – триллер) о близком и родном. О жизни во всех её проявлениях, чаще грустных, но иногда и радостных.

  • 21.06.2019 17:12:15

    Валерия Шубина. "Коаны Когана, или Эхо контркультуры" ("Проза")

    В Предисловии Исидор Коган пишет кое-что о себе. Заброшенный в Германию, в какой-то Реклинхаузен, где ни поговорить, ни выпить по-русски, он упоминает Ригу, откуда уехал в конце 90-х, когда всех «не своих» признали оккупантами и выдали им временные паспорта. Говорит об атмосфере легкой интеллектуальной оппозиции, в которой варился, - ею тогда отзывалась даже бочкотара, затоваренная апельсинами из Марокко. Как правило, предисловия читаются в последнюю очередь. И меня вернуло к началу книги желание уточнить, кое-что сверить. Речь о загадочном духе коанов, который в когановских писаниях не то чтобы чувствуется, но сквозит. Кто не понял, попробую объяснить...

Спонсоры и партнеры