Новости, события

Новости 

Ольга Андреева




Ольга АНДРЕЕВА родилась на юге Украины в 1963 году. Живёт в Ростове-на-Дону.

Автор поэтических сборников «В случайной точке»,2003 год, «Эволюция ветра», 2003 год, «Аритмия», 2003 год, «Вещь не в себе» 2007 год,, «Оставаясь водой»,  2010 год, «Равноденствие» - 2012 год, «Лестница тавров» - 2013 год, «На глобусе Ростова» - 2016 год.

Публиковалась в альманахах  «ПаровозЪ» и «Белая акация» , в журналах «Нева», «Новая Юность», «Дети Ра», «Аргамак», «Письма из России» (Москва), «Южное Сияние» (Одесса), «Веси» (Екатеринбург), «Ковчег» (Ростов-на-Дону), «День и ночь» (Красноярск), «Дон и Кубань» (Ростов-на-Дону), «Южная звезда» (Ставрополь), в альманахе «45 параллель» (Москва) и «45 – параллельная реальность»; «Наше поколение» (Молдова).

 

 

Лауреат конкурса «45-я параллель» в 2013  и 2015 году.

Дипломант Тютчевского конкурса 2013 года.

Финалист Прокошинской премии в 2014 году.

Призёр международного конкурса «Провинция у моря» в 2015 году

Член жюри международного конкурса «Провинция у моря» в 2016 году

 

По профессии инженер-строитель. Занимается  проектированием автомобильных дорог.

  

 

Произведения автора:

                    ***

 

Это февральский Ростов. Это Кафка.

Серое мутное жидкое небо.

Город бессилен, контакт оборвался

оста и веста, и севера с югом.

Мерзко, но цельно зияет подсказка

в грязных бинтах ноздреватого снега:

всё завершится сведённым балансом –

жадность и страх уничтожат друг друга.

 

Не соскользнуть бы в иллюзию. Скользко.

Под сапогом мостовая в движенье

кобры шипучей. Портовые краны

кромку заката изрезали в раны.

Тот, кто взошёл на Голгофу – нисколько

не нарушает закон притяженья.

Можно об этом поспорить с Ньютоном

запанибродским этаким тоном.

 

Почерк врача неразборчив – подделай

всё, от анамнеза до эпикриза:

может, дозиметры и не зашкалят,

только повсюду – приметы распада.

Выпить цикуту? Уйти в декаденты?

В партию «Яблоко?» В творческий кризис?

Я ухожу – я нашла, что искала –

в сказочный город под коркой граната.

 

 

***

 

Там, волнуя траву, мягко стелются овцы,

сами – волны, опаловы, пеги, черны,

и невинны… Их суть - из бесчисленных опций -

там, где стелются овцы – нам не до войны.

Где в зените акации отяжелели

знойным маревом, и опоили июнь,

воздух гуще, и овцы плывут еле-еле

по летейским волнам, и неслышно поют,

в серебре встань–травы, в сонмах ласковых духов,

с детским сонным доверьем левкои звенят,

отголоски беды не касаются слуха

и не тронут тринадцатидневных ягнят.

 

Над равнинной рекой – к водопою – склониться

и протечь вдоль неё чуть повыше – туда,

где не так безнадёжно чернеет вода

и ещё пробивается свет сквозь ресницы…

 

 

***

 

Бог есть! – а значит, всё позволено,

пусть даже неугодно кесарю,

запрет – в тебе, дели на ноль его

в геометрической прогрессии,

 

уже задела ссылку стрелочкой -

теперь терпи, пока загрузится

и  разродится,  и раскается,

отформатируй по возможности

весь диск. Дрожать над каждой мелочью?

Всё, что держало – да, разрушено,

пугает разве апокалипсис,

всё остальное – просто сложности.

 

А что осталось – то и значимо.

«Майнай!» - махни рукой крылатому,

спустившись, улыбнись бескрылому,

за безупречную сознательность.

Будь я китайским иероглифом,

я это так изобразила бы:

мир рассыпается на атомы

и разъезжается на роликах.

 

 

***

 

Они не знают зеркал.

Их отраженье – полёт.

На волглых пролежнях скал

небесной манны склюёт -

и вновь вольна и легка,

что в ней? - всего ничего.

От сильных мира сего -

к счастливым мира сего.

 

 

***

 

Этот город накроет волной.

Мы – не сможем… Да, в сущности, кто мы –

перед вольной летящей стеной

побледневшие нервные гномы?

Наши статуи, парки, дворцы,

балюстрады и автомобили…

И коня-то уже под уздцы

не удержим. Давно позабыли,

 

как вставать на защиту страны,

усмирять и врага, и стихию,

наши мысли больны и странны –

графоманской строкой на стихире.

Бедный город, как в грязных бинтах,

в липком рыхлом подтаявшем снеге,

протекающем в тонких местах…

По такому ль надменный Онегин

 

возвращался домой из гостей?

Разве столько отчаянья в чае

ежеутреннем – было в начале?

На глазах изумлённых детей

под дурацкий закадровый смех

проворонили землю, разини.

Жаль, когда-то подумать за всех

не успел Доменико Трезини.

 

Охта-центры, спустившись с высот,

ищут новый оффшор торопливо,

и уже нас ничто не спасёт –

даже дамба в Финском заливе,

слишком поздно. Очнувшись от сна,

прозревает последний тупица –

раз в столетье приходит волна,

от которой нельзя откупиться.

 

Я молчу. Я молчу и молюсь.

Я молчу, и молюсь, и надеюсь.

Но уже обживает моллюск

день Помпеи в последнем музее,

но уже доедает слизняк

чистотел вдоль железной дороги…

Да, сейчас у меня депрессняк,

так что ты меня лучше не трогай.

 

Да помилует праведный суд

соль и суть его нежной психеи.

Этот город, пожалуй, спасут.

Только мы - всё равно не успеем.

 

 

УТКИ

 

…отражая, нести молчаливый

невербальный утиный восторг,

осознанье прилива, отлива,

томный запад и нежный восток

узнавая, тянуться над морем

на уютных послушных волнах,

по транзитной ликующей флоре

различая места, времена

года, века, сличать очертанья

берегов с джи-пи-эсом в крови,

пренатально и перинатально

чуять  древнее эхо любви…

 

их немыслимый дар –

возвращаться

на знакомые с детства моря.

 

…вот теперь начинается счастье -

приготовься и сразу ныряй!

Там, наверное, пахнет озоном,

дышат свежестью поры земли.

 

…Ничего, кроме сердца и зова,

пары крыльев и тысячи ли…

 

 

***

 

Что ни осень – болдинская. В тучах
что-то стонет, просится наружу, 
в слово. Я каштана шар колючий
расколю – но тайны не нарушу,
унесу в руке… И полнолуний
непочатый край – в свою воронку
тянет море, мысли, слёзы, струны,
врёт альтернативно-благородно,
вынимает душу графоманью
и творит фальшивого кумира…
привожу в порядок мирозданье
в меру сил и смелости. И с миром
засыпаю. Но ему не спится,
мир  вершит свою слепую волю,
кормит птиц с руки духовной пищей,
а меня духовным алкоголем
спаивает – за упрямство, дикость
и за аморальные издержки.
…Сапоги облезли, прохудились,
ни дождя, ни критики не держат.
Сквозь плотину ручейком – привычка
расколоть каштан, поймать на спуске.
Веселит народ косноязычно 
надпись «тише едешь – меньше русский»
на капоте. Но спешить? По хляби,
по листве, которой надышаться
невозможно. Золотой октябрь
с варварскою роскошью ветшает.
Человек, зомбированный степью –
застегну на молнии все чакры – 
холодно. Восточный ветер треплет
обещанья чад и домочадцев.
Ты в аптеку? Принеси мне яду!
Надо же к зиме готовить душу.
Лягушачья кожа авокадо
и хрустальный вкус китайской груши – 
до весны дотянем. Лёд облезлый,
злобная метель в пустых аллеях…
Мало не покажется им, если
ты ко мне глобально потеплеешь. 

 

 

***

 

Я из тех, кому нужен – храм,

я – строитель его и жрец –

пусть из скромных – но свет играл

на сетчатке – и я в игре:

 

улетающее – схватить,

так и льнущее – отшвырнуть,

презирающего – простить,

мерить звуками глубину,

 

консервировать свет в слова –

это мой основной инстинкт,

это птичьи мои права -

сквозь неправду и страх – расти.

 

 

***

 

У фотографий не в меру счастливые лица -

я и не вспомню – с чего было так веселиться?

В юности радость – как радуга, горе - безмерно,

я бы не вынесла это сегодня, наверно,

не измельчали, - но в целом и не  поумнели,

разве что дух успокоился в тающем теле.

 

Глаз машинально разыщет хоть что-то живое –

чахлый цветок  традесканции за занавеской,

вечером в пятницу кажется – времени вечность,

но воскресенье на чистую воду выводит,

чувство вины - нехороший, трусливый советчик.

 

Теоретически вечной любви не бывает –

только практически я разлюбить не успею

воздух, оттенки его, кружева, переходы,

блики, следы на воде, перепады погоды,

сказочный арочный мост из гранёного камня,

чья красота столь невинно плывёт над веками.

 

 

***

 

Модем зарницы мечет. Тень от люстры

танцует странный танец потолочный.

Мой дом непрочный - не настолько, чтобы

не сохранить инерцию покоя –

опять дрожит невнятицей, строкою

несбыточной – до белизны, до хруста.

 

Взрывают храмы, подземелья роют –

нестройный клин, несмелый иероглиф

приносит весть – пути исповедимы

у ветра, у орла, у дев… Однако

ничто не предвещало снова зиму -

лишь лебединый почерк Пастернака.

 

Мне кофе. Больше чашку, эта слишком

мала. Я буду жить, не напрягаясь.

Носков махровых полосатых роскошь

впущу в мой мир, и плюшевого мишку.

Вас не впущу. Смолчу, переморгаю,

не доверяя матери-природе.

 

 

***

 

Функция этих балконов –

беречь старину,

смысла иного в них нет,

да они и не ропщут.

Так налетевшему ветру

былинку – струну

не отдаёт

в пух и прах разорённая роща,

так остаются на память

 слова без корней,

только из суффиксов

с ролью утраченной неги,

так исчезают просветы вверху,

в глубине,

непроницаемо плотной

до первого снега.

 

Точку поставить – успеется.

Точка ловка,

зла и конечна –

щелчок на замке сундука,

выстрел контрольный –

растаю, сверну лепестки,

просто исчезну в рассвете

к исходу строки.

 

 

***

 

Я – то, что слепит парикмахер

с его критерием «красиво»,

я - то, что думает философ

и то, что скажет телевизор,

с патриотическим размахом

жжот диктор – что твоя крапива,

и доктор задаёт вопросы

и пульс считает с важным видом.

 

Чума на оба ваши сайта.

Трезвею. За окном светает.

Как пахарь, битва отдыхает,

аптека на углу закрыта.

Угрюмый дворник из горсада

сказал незначащую фразу,

и я его узнала сразу –

японский Фауст Ёсихиде.

 

Так дышат углекислым газом,

так совершают харакири,

так окончательно и сразу

выводят – дважды два четыре,

когда кончается кассета –

и нервно щуришься от света…

 

 

***

 

Утешься, без эмоций.

Что ж, лучше не бывает.

Волна придёт и смоет,

и камни обкатает

китайским крепким чаем

с мелиссой, с мятой, с мёдом.

А человек для счастья –

как рыба для полёта

 

Хотел сказать красиво –

а вышло гениально,

но ты ж неприхотливый,

тебя не баловали.

Тут каждый лбом о стену

себе на радость бьётся.

Он знает себе цену.

Она не продаётся.

 

Как нитка за иголкой,

как драка за обмолвкой,

по зеркалу дороги –

в калейдоскоп заката.

С кем изменяет память?

Утешься пустяками.

Ты помнишь слишком много.

И так трещит башка-то.

 

 

***

 

Кишка Фейсбука стала мне тонка,

вот-вот порвётся этот хлипкий пост

от нежности, от ярости, от звёзд…

Так мало говорю, и всё с рывка,

но вилкой чай мешать – гонять чертей.

Весна, цыгане шубы продают,

уже тошнит от всяких новостей,

от честных – тоже. Выхожу к ручью,

 

топограф – он что видит, то поёт,

не брезгует ничем, рисуя план.

Я выдам свой невольный перевод

волны, и в ней створожится туман.

Не загоняйте человека в Гугл!

Бывалый конь вдоль выжженной стерни,

младенчество травы на берегу…

Но сломанной воды не починить.

 

 

***

 

Ключ легко повернулся в замке.

Хризантемы кивнули – пока.

Надо в мир выходить налегке.

Как я выгляжу? В общем, никак.

Дух – невидим, а тело – невечно

и неважно. Дышало бы, шло.

Рыжий пух облетевших соцветий -

это необходимое зло,

 

значит, нам его не обойти.

Слишком долго стоим на мели.

Не заплакать - рецепт травести.

Облетают  пятёрки, нули,

юбилеи, кончается лето,

не обманешь свою колею.

Я пошла бы с тобой на край света –

только мы ведь уже на краю

 

Начинается гамбургский счёт,

и теряешь с реальностью связь,

с этим миром, что вечно течёт,

изменяется, ропщет Save us…..

Там бы ты - пастушком со свирелью,

там бы я – пышнотелой красой…

…Даже рельсы не так параллельны,

как хотелось ….. Храни это всё,

 

сохрани – как росу и траву,

как плотву на речной быстрине -

серебрится река наяву,

разметались ромашки во сне.

Дай бог памяти зла не упомнить,

незабудками детство взошло,

убирает колючки шиповник

и ложится трамвай на крыло.

 

 

ЕВА

 

Всех и дел-то в раю,  что расчёсывать длинные пряди

и цветы в них вплетать. У Адама ещё был треножник,

 он макал рысью кисть – и стремительно, жадно, не глядя

создавал новый рай – и меня. Он пытался умножить,

повторить…  Мы - не знали. Кто прятал нас? Вербы? Оливы?

Просыпались в лугах и под ясеневым водопадом,

не твердили имён и не ведали слова счастливый,

ничего не боялись – в раю не бывает опасно.

 

Там, где времени нет – пить на травах настоянный воздух…

Я любила рысят, ты любил пятистопный анапест,

лягушачьи ансамбли и тех кенгуру под берёзой.

Мы не знали, что смертны, и даже что живы – не знали.

Быль рекою текла, вряд ли я становилась умнее,

наблюдая, как птицы отчаянно крыльями машут,

огород городить и рассаду сажать не умели –

а в твоём биополе цвели васильки и ромашки.

 

Но закончилось детство – обоим вручили повестку -

и  с тех пор мы во всём виноваты, везде неуместны.

Мы цеплялись за мир, за любую торчащую ветку.

Нас спасёт красота? Ты и правда во всё это веришь?

Все кусались вокруг, мы старались от них отличаться….

Кроме цепкости рук – только блики недолгого счастья.

Корни страха длиннее запутанных стеблей свободы.

Только в воздухе что-то – пронзительно-верно и больно…

 

 

 

 

 

 

 

 


Издательство «Золотое Руно»

Новое

Новое 

  • 16.07.2019 17:16:21

    Леонид Подольский. "Фифочка" ("Проза")

    Заглянув после долгого перерыва в «Фейсбук», Владимир Левин обнаружил на своей странице коротенькое письмецо, скорее даже записку от Леночки Фельдман. Он с волнением перечел её несколько раз, несмотря на то, что читать было практически нечего, никакой информации о Леночке записка не содержала: «Здравствуйте, Владимир Ильич! Случайно узнала, что вам исполнилось шестьдесят пять лет! Поздравляю! Летом собираюсь в Москву. Очень хочу увидеться. Лена Фельдман

  • 03.07.2019 17:48:00

    Леонид Подольский. "Четырехугольник" ("Проза")

    "Юрий Матвеевич Новиков, главный редактор московского литературного журнала, много лет не читал стихи: устал, надоело, давно разочаровался в поэзии, а от того все передоверил безотказной, вечной Эльмире Антоновне, старой деве, у которой ничего за душой, кроме стихов и доброго сердца не было. В прошлой жизни она поклонялась Пастернаку, ездила к нему в Переделкино, чтобы увидеть издалека, тайно обожала Самойлова, безответно любила Коржавина и помогала по хозяйству безбытной Ахматовой. Вообще в ее натуре было обожать и влюбляться, но по величайшему секрету, так что можно было только догадываться..."

  • 02.07.2019 0:05:00

    Владимир Спектор. "Мне нужна такая жизнь! Другая не нужна! (о романе Евгения Гришковца "Театр отчаяния. Отчаянный театр") ("Критика. Эссе")

    Какой классный мужик! Честный, порядочный, справедливый… Это главная мысль, которая появилась у меня после прочтения мемуарного романа Евгения Гришковца «Театр отчаяния. Отчаянный театр». Причём, относится она и к герою романа, и к его автору, что, в общем-то, одно и то же, ибо автор пишет о себе. Мне действительно очень симпатичен этот человек, предельно искренне рассказывающий о себе, о своей жизни, начиная со школьных лет, о мучительных поисках самого себя и своего места в этом зачастую недобром и лживом, но всё равно прекрасном мире. Книга не о воспитании, но, тем не менее, и об этом тоже. Потому что хоть немного, но говорится, где и как, в результате чего появились и развились эти хорошие человеческие качества. Конечно, в семье. И отчасти благодаря чтению хороших книг.

  • 26.06.2019 19:30:54

    Владимир Спектор. "Несовместимость в зеркале истории, семьи и системы" (рецензия на книгу (роман) писателя Леонида Подольского).

    "Семейная сага, исторический роман, энциклопедическое повествование – все эти определения подходят к характеристике книги Леонида Подольского «Идентичность», притом, что написана она интересно и увлекательно. И, самое главное, очень откровенно и искренно, так что эти ноты исповедальности добавляют доверия к автору, создавая в процессе чтения некий эффект присутствия в пространстве романа. А начинается книга с детских ощущений героя, когда окружающий мир (по крайней мере, его дворовое пространство), казалось бы, традиционно поделен на «наших — не наших», но постепенно выясняется, что и среди «наших» есть чужие, которых зовут «юреями». И вот мальчик, от чьего лица ведется рассказ, с ужасом замечает, что тоже входит в число этих изгоев. И с этого момента в нем идет не прекращающийся процесс осознания себя, своей истории и принадлежности к ней..."

  • 22.06.2019 18:10:00

    Владимир Спектор. "А баржа плывет..." (рецензия на книгу (роман) писателя Михаила Арапова "Баржа смерти") ("Критика. Эссе")

    Семейная сага… Вероятно, так можно охарактеризовать новый роман Михаила Аранова «Баржа смерти», в котором идёт речь об истории двух поколений семьи Григорьевых, ощутивших в своей судьбе весь ужас «мгновений роковых». Ими была богата первая половина двадцатого столетия, вместившая в себя кровопролитные войны и революции, годы разрухи и террора, печали, скорби и, в то же время, неистребимого энтузиазма и отчаянной веры в небывалое светлое будущее. Казалось бы, «дела давно минувших дней». Что нам до них. Но в том-то и дело, что дела эти, даже хорошо изученные (что вряд ли), продолжаются и сегодня, и каждый раз воспринимаются на собственной шкуре, как откровение неизведанное и незнакомое. И потому история людей и их взаимоотношений на фоне драматических событий, о которых ведет речь в своей книге автор, предстает, как увлекательный, трогательный, страшный, но притягательный рассказ (так и хочется сказать – триллер) о близком и родном. О жизни во всех её проявлениях, чаще грустных, но иногда и радостных.

  • 21.06.2019 17:12:15

    Валерия Шубина. "Коаны Когана, или Эхо контркультуры" ("Проза")

    В Предисловии Исидор Коган пишет кое-что о себе. Заброшенный в Германию, в какой-то Реклинхаузен, где ни поговорить, ни выпить по-русски, он упоминает Ригу, откуда уехал в конце 90-х, когда всех «не своих» признали оккупантами и выдали им временные паспорта. Говорит об атмосфере легкой интеллектуальной оппозиции, в которой варился, - ею тогда отзывалась даже бочкотара, затоваренная апельсинами из Марокко. Как правило, предисловия читаются в последнюю очередь. И меня вернуло к началу книги желание уточнить, кое-что сверить. Речь о загадочном духе коанов, который в когановских писаниях не то чтобы чувствуется, но сквозит. Кто не понял, попробую объяснить...

  • 20.06.2019 4:44:21

    Владислав Кураш. "Каждому своё" ("Проза")

    Гигантские тридцатиметровые ветряки с неторопливо вращающимися, громадными трёхлопастными крыльчатыми ветроколёсами мощных электродвигателей, и похожими на хвост дракона виндрозами, расположенные на вершинах зелёных холмов, окружавших такую же зелёную чашевидную долину, напоминали сказочных великанов с неправдоподобно длинными ручищами. ...

  • 19.06.2019 17:49:00

    Владимир Спектор. "Будет весело" (о книге Александра Цыпкина "Женщины непреклонного возраста и другие беспринцЫпные рассказы") ("Критика. Эссе")

    Как сказал когда-то неистовый критик Виссарион Белинский, «У настоящего таланта каждый тип для читателя есть знакомый незнакомец». О знакомых незнакомцах пишет талантливый (можно смело сказать модный) питерский писатель Александр Цыпкин, в каком-то смысле продолжающий стиль и интонации довлатовской прозы. И потому поклонникам этой прозы, возможно, ещё по-прежнему скучно, но уже в меньшей степени. Ибо есть, что почитать. И чтение это увлекательное, а автор полон остроумия, веселости и обаятельной жизнерадостности, в которой, тем не менее, отчетливы интонации философской грусти, что, само по себе, достоинство и немаловажное. Не зря рассказы Цыпкина читают со сцены такие известные артисты, как Константин Хабенский и Данила Козловский. Таланты обладают свойством взаимного притяжения (иногда наоборот – отталкивания). Слушать рассказы в таком исполнении, конечно, чудесно. Но читать – это наслаждение, которое заменить ничем невозможно.

  • 07.06.2019 6:50:44

    Михаил Шерб. Стихотворения (публикация №1) ("Поэзия")

    Ухмыляясь, месяц тонкий Уплывает за карниз. Свет просыпан из солонки: Резок, бел, крупнозернист. ...

Спонсоры и партнеры