Новости, события

Новости 

Валерий Сухарев




Валерий СУХАРЕВ- поэт, прозаик, журналист, переводчик. Родился в 1967 году, живёт в Одессе. Стихотворения публиковались в городской периодической печати с 1983 года, неоднократно появлялись на страницах украинских и зарубежных газет, журналов, альманахов, а в 2008 году вошли в антологию «Украина. Русская поэзия. ХХ век» и литературные антологии «Кайнозойские Сумерки» и «Солнечное Сплетение». В 2008 году стал лауреатом в турнире поэтов-одесситов на Международном фестивале русской поэзии «Болдинская осень». С 2004 года – член Южнорусского Союза Писателей. Публиковался в коллективном поэтическом сборнике «Современность» (Польша, 1992), журналах и альманахах «Новое Русское Слово» (Париж), «Крещатик» (Германия), «Интерпоэзия»  (Нью-Йорк), «Дети Ра» (Москва) , «Южное Сияние» 
 (Одесса), «Меценат и Мир. Одесские страницы» (Москва), «Дерибасовская – Ришельевская» (Одесса), в интернет-журналах «Авророполис», «Ликбез» и др. В 2000 году вышел первый авторский сборник стихотворений «Анонимность пространства» (2000), на издание которого дала свое благословение Анастасия Ивановна Цветаева. Финалист поэтического конкурса Международного арт-фестиваля «Провинция у моря» (2013, 2014, 2015).

  

 

 

Произведения автора:

  

              

 

 

       КОРОТКОМЕТРАЖКА

 

Самим себе во снах мы привираем –

по цвету – ад, а странно – пахнет раем…

Развилка, тропы, некий истукан,

похожий на флакон или стакан,

бабай пространства; видишь, вдалеке

ожившие и злые барельефы

мытарств, кометы делают пике

и падают, преобразив рельефы

округи; ты проснулся, три часа,

от ночника на кресле полоса.

 

Октябрь, ноябрь отгуляли, в окна

ползут прохлады длинные волокна,

как будто дым в стоячей пустоте –

каляки и маляки на листе

ребенка бесталанного; зима

рисует лучше, но пока не в форме,

не в тонусе рука, и жизнь сама

похожа на поземку по платформе:

все смазано, растянуты штрихи

вагонов, здесь и там дерев верхи

сбиваются в колтун – мы едем и

едим, и мы не делимся с людьми.

За окнами зима в плохом пальто

идет за литром, сетки решето

вмещает также хлеб, паштет и «яйцы»;

шмыгнул бигборд, где алчные китайцы

вам телевизор дарят, чтоб смотреть

в HD на вашу собственную смерть –

на отражение в стекле, в просторе

за ним – лица на фоне косогора;

вот рюмка с Менделеевым – и та

там отразилась, залпом выпита.

 

Закатные на небе витражи.

И думаешь: «А ну-ка, покажи

соседке по купе тихонько дулю –

что будет?» Может быть, как на ходулях,

поднимется и выйдет, может, нет;

в купе висит зловещий синий свет;

и спать невмочь, а пить да говорить,

на полустанках обрывая нить

беседы – легче ей и проще мне,

слова – одне, и тьмы в окне – одне.

 

  


       ***

 

Чего ты не смогла мне простить, я и сам себе уже

не сумею, разве – Господь обоим… Сплетая руки,

тела и души, в жизни и смерти, словно на той меже,

где уже выбора нет, и где никто и никого на поруки

 

не возьмёт, – вот именно там мы не расстанемся; будет

какой-то прощальный свет над нашими головами; пастух

проведёт своё стадо мирное, и вдалеке какие-то люди

с летними от загара лицами что-то скажут о нас; мой слух

 

обострился так, что я слышу кузнечика и цикаду в их

сумасшедшей дали, а ты могла бы и уст не открывать, –

просто рядом дышать и смотреть на меня, но и это в стих

не поместится, это больше, чем вдох или выдох; и покрова

 

небес, с ангелами и бесами, настанет час, покроют и нас,

и под пеленами этими, закутавшись в свои «да» и «нет»,

мы, как сиамские близнецы будем радостью мучиться, час

от часу всё неразрывнее и век от века; и этот свет,

 

названный мною прощальным – лишь декорация, задник, софит

в постановочной этой жизни, но за нею не тьма кулис

и бутафория ближних, и не какой-то дурацкий рапид

тоннелей и лиц – что-то иное и большее… Вот, ты оглянись –

 

и что увидала? ни нового неба здесь и ни чужой земли вдали;

мы тоже с тобой хороши, перебираясь по кочкам судьбы почти

вслепую, но наших рук очертания и тени пусть никого не спасли,

а может и – да, и об этом не надобно знать нам в этом пути.

  


 

       ***

 

В раю закрыто, но в аду еще

свет не тушили, и еще посуду

не убирали – вон белеет счет

за сытый вечер, и тела повсюду.

 

В раю уже закрыто, но в аду,

куда – как мнилось – заглянул случайно,

посасывают сносную бурду,

покуривают, атмосфера чайной…

 

И вечный то ли жид, то ли грузин,

каких, куда ни плюнь, везде навалом,

рыдает среди прочих образин,

все – в стельку, атмосфера сеновала.

 

И кто-то, с нехорошим огоньком

в глазах, стоит у входа, попирая

здесь принятый устав, и ни о ком

не помнит, бросив ад не ради рая.

  


 

       ***

 

Остывший чай заката, и наискосок

и порознь гуси в небе тянут выи;

у променада шторм, и в рытвинах песок,

и ревуны гудят сторожевые.

 

Ноябрь лежит, как медная доска,

на этих склонах, склонных к анемии,

прохожего спина – она тоска,

и драпает под ветром драп… Прими я

 

еще грамм двести – стану громко петь

из «Тоски» или «Битлз» или марши,

один на склонах, в лиственной толпе,

и дело это в общем-то не ваше.

 

Уже по вечерам седеет ствол

платана и упорствуют эолы,

раскачивая тяжких штор подол,

и отсвет ночника метут подолы.

 

И в доме тишина. Она сидит

в пижаме в кресле, и меня листает,

и жадный полумрак дает в кредит

и блик, и тень. Их розница простая

 

вас примиряет с жизнью за окном,

с тоской водопровода в полвторого;

и воздух спит, мерцает волокно

ноябрьских заморозков, и пустеет слово,

 

слетая сгустком пара изо рта,

драконом смысла, что давно утрачен…

На перекрестке пляшет пустота,

чтобы согреться так или иначе.

  


 

       ***

 

Бесцветней серого, невзрачней голубого

и мерзче розового, словом – сразу три

в холодном небе; вот тебе забава,

друг Левитан, возьми и повтори.

В подветренных кустах шуршат листвою

эолы и собаки этих мест,

отряд ОМОНа, схожий с татарвою,

дает круги с зигзагами окрест.

Ученья в парке… А у нас тут пьянка,

и мы их видим, а они нас нет;

профессор, защитившись, хуторянку

наплясывает, выпивши вполне.

Двадцатилетней давности студенты

пируют с аспирантками; зима

им молодость ссужает под проценты

и, с ними заодно, пьяна сама.

  


 

       ***

 

Это – пейзаж для репетиции памяти,

зрительной и вообще, это, с глазами навыкате,

море сосет горизонт; и ничего не исправить –

ни кистью аквамарина, ни тем, что видите

вы это как будто впервые, сморгнув воспоминание

о таких же маринах, нечаянных чайках, полуднях,

повторяющихся и невольных, как заикание.

Две стороны пейзажа – берега и с борта судна.

 

С берега: южные сумерки в стиле барокко,

перегар духов, духота, шепелявые склоны,

с которых не важно что, главное – чтобы далеко

было видать вашей даме, к которой вы склонны.

О, повторяемость всех небес, холмов, пейзажей

с рестораном в левом нижнем углу, а в правом

верхнем – с упадочнической луной; и даже,

при входе в пейзаж, вам уютно, как от отравы

все равно о чем говорения, вам подходят

любые пиджак, коньяк, салат и закат;

Вы, как и я, – часть натюрморта, природы;

нас уже написали, вернемся назад.

 

С борта: буруны в сторону берега; берег

лежит кверху брюхом, и люди на пляже, как текст,

набранный Брайлем, линза пространства, терек

пенящейся там листвы, и ресторан, он – ест.

Всматриваясь с борта, мы упираемся в пестрый

и бессмысленный пуантилизм, нам колет зрачок

соринка глиссера, море выглядит просто,

как Афродита, волосы взяв в пучок.

 

Сверху – белье небес, как – снизу – исподнее,

пух-перо бакланов, чьи морковные лапы –

суриком на сизо-синем; и погода сегодня

испортится чуть погодя: накрапывало…

С борта и с берега – две репетиции памяти.

Она же – премьера, и вы - отличный актер.

Но, даже с суфлером, вы ничего не исправите,

это уже фотография, мертвый простор.

И именно в этой рамке исчезнув, истаяв,

вы станете кромкой барокко в небесной лепнине,

соглядатаем горизонта и птичьей стаи,

«молнии» глиссера и терракотовой глины.

 

  


       ***


ты заснул и проснулся так же вода

подкапывает из крана и иная среда

подсматривает из-за шторы провода

 

вечности прикоснулись к плечу

я чувствую тебя и не боюсь и парчу

занавесок рукою не двину хочу

 

знать откуда и зачем ты пришла

у тебя нет имени и числа ты не зла

но на платье пепел а в глазах зола

 

а ты оказалась вестником подвинув штору

легка как воспоминанье сна обо сне и которую

из них прикрыть чтобы тебе было в пору

  


 

       ***

 

воскресным утром не торопись откидывать одеяло

потянись зажмурься губы надуй представь что я

на расстоянии миль и миль делаю то же как мало

человеку для иной связи надо представь бормот ручья

 

где чья-то рука наклонив иву нудит её к твоим глазам

и получается двойная тень – от век и от неё и никого

вокруг кроме птичьего гама и паучка что всё соскольза-

ет по розным листам таращась на мир не ведая ничего

 

потянувшись и в чём-то сквозящем на солнце ты

подумаешь а ведь хороша не вспомнив об авторе строк

и не беда ведь и рояль не спрятать в кусты а наготы

и подавно и ты как радость Господь и сумел и смог

  


 

       ***

 

Совы и осы лесов, хорьки и прочая живность полей,

всё движимое, таимое или летящее – уже не моё;

душа, как наказанная, сидит в уголку, ты её не жалей,

а хочешь налить, так – налей это жидкое не-забытьё.

 

Удаляясь, прячась то за колонной, а то за стволом,

в арке с подарочной (вместо бантика – отсвет лампы) лужей,

и далее чигирями и чердаками (в одном из окон сидят за столом);

удаляясь и удаляясь, сокращаясь до брошенной вчуже

 

на стену или на скамью тени (и на скамье она –

словно мелко нарезанный сыр или хлеба серый батон,

а на стене – как в криминалистике – мелом контур того, из окна

сиганувшего или убитого на бегу); небесный затон

 

полон колоколами и локонами облаков; и летает

стая, взбивая воздух прохлады; позже – морось и морс дождя;

и дома выглядят заболевшими и не по летам и

цвету состарившимися, всего полтора погодя

 

столетия, как взошли… Удаляясь, сбежав со своих

галер, обрывая связи – как прерываешь

телефонный трёп, соврав, что чайник вскипел; и из двоих

один ещё слушает зуммер (как в кардиологии) – наигрыш

 

из необитаемого эфира, методичное ту-ту-ту…

И там кладут трубку, пожав плечом, хмыкнув или же промолчав;

и тенью – за тенью словесной вязи – проскальзываешь по ту

сторону, по направленью не к Свану, а бесконечной печали.

 

И в длинных, кривых потёмках её, в растворимых едва

лампочкой осознания сгустках (словно слежавшийся кофе),

душа сама пытается о себе хоть какие найти слова,

глядя в провал, как в зеркало, анфас глядя и в профиль.

  


 

       МЕСТО И ВРЕМЯ

 

Словно огромная бабочка в темноте,

крылья прижав к столешнице и серея

при слабосильной лампе, книга спала,

сутки не дрогнув, как ты ушла, в простоте

сборов забыв телефон, его батарея

села, и связь прекратилась – числа

 

и месяца летних; жара сменилась водой

небесной, и сей преизбыток создал венецию

домов и проезжей брусчатки; и дерева

забыли свою анорексию, а над седой

рваниной исподнего туч – как венец и яд

июльский, или если призвать другие слова –

 

над городом и страной своей булавой

размахивая, налево гремя и направо,

путешествовал толстый и иностранный гром;

как Мусоргский – ликом дик, но лыс головой,

одет хорошо и неопрятно; был он прав

в том хотя бы, что слышался и за углом,

 

и за городом, и над морем муаровым,

вспомнившем Айвазовского как-то некстати;

и беловежским зубром ревун гудел;

причалы отправились в плаванье, для мемуаров

грядущих готовя сырьё; и тот, кто листать их

станет – может быть, вспомнит, что понаделал

 

хтонический бог стихии… А между тем

весть о тебе (хороши же безумные лиги

авиаперелётов, диезы аэропортов

и дубль-бемоли, звучащие в пустоте);

весть эта, мелко дробясь на фрагменты и миги –

точно звенья цепочки распалась на ком-то –

 

весть эта (палец сбивает озябший пепел)

сюда добралась (на донышке чашки грязца

кофейная) в неузнаваемом виде:

дескать, что пребываешь в небесном склепе,

в атомарном распаде; ни черт лица,

ни силуэта; райская пыль в Аиде.

 

Странно – теперь ты миф, почти что апокриф

в агентстве жизненной лжи, в реестре его;

а в небе июльский хаос с его громами…

Смерть рисует виньетки на белой и мокрой

туче; и жизнь с раздробленной головой,

лужу подкрасив, валяется между домами.

  


 

  NIEMENA PAMIECI ZALOBNY RAPSOD

 

Довольно грязный небосвод. По-зимнему,

вдоль ветра, в профиль – люди и фасады;

портретов треп, попробуй возрази ему;

жизнь возразила, но ему не надо.

Варшава варит митинг поминательный:

лавровый лист венков, букетов специи;

все люди – в именительном и дательном,

расходятся повспоминать, согреться.

И тротуар общественного траура

оставлен стыть: где розы, где гвоздика;

пустая тара наподобье Тауэра;

в подземке затерялась Эвридика.

Орфей – средь поездов, схвативших заживо

дыхание людское, торсы, плечи…

И по перрону пьяный лях похаживает,

слезится… Что ты плачешь,человече?

Проспекты, парки, сад в согбенной позе,

локтями порознь – точно на морозе

свело суставы; оспенный фасад,

за рябью снега, все глядит назад,

как будто бы в тоннель, куда унесся

горящий поезд, навалясь на оси.

Вся эта метафизика металла, –

все кадры окон без людей, – влетала

в трубу, как пневматическая почта;

вот хронос окончательного вычета.

Во тьму горизонтального колодца,

глаза раскрыв, летит локомотив,

тоннель трясется и сейчас взорвется,

чтобы раскрыть астральные пути.

 

Закрыв глаза, он слышать продолжал

подземный свист, сверчка, ночное пламя

планетной плазмы… Так его душа

прощалась с речью рек, с полями,

с земными звездами вверху; он продолжал

улавливать помехи, как локатор:

что слышит смерть, то чуяла душа

на всех волнах эфира и покатых

холмах, чей – что ни взмах, то – шаг

в пространстве, от рассвета до заката.

Январский католический обряд.

Последняя поземка, свечек ряд,

как многоточие во тьме. Горят.

 

  


       КАРТИНЫ

 

       1

 

Сегодня снег с дождем… С ума сойти –

какое самобытное начало,

к тому ж декабрь… Отчетности с пути,

цедулки докладные; величаво

и не начать; но, с Богом, мы начнем…

Коктейль вертлявый этот тусклым днем

был взбит небесным миксером, а там

и подступила к окнам темнота.

Шантажнейшая музычка зимы,

с подскоками прохожих и пернатых,

се – слякоть, точно вышед из тюрьмы,

и дом на все глядел, как губернатор

на голь и рвань; картинка неважнец

и звук туда же – трескот и свистец;

но любо нам представить в этот час

округу, даль, где ныне нету нас.

 

       2

 

Проселок, лес, Радищевский простор

(хотя, чего Радищевский, а Пушкин?),

рыдающий рыдван под косогор,

поля убиты и гнилы опушки;

да вот шлагбаум, как воздетая рука

от римлянина – ехай хоть в Европу;

Евразия завидно велика,

так велика, что поодбило жопу

и зубы растрясло… А мы сидим,

почти в тепле, почти в своей державе,

и сигарет отечественный дым,

и на столе подержанный Державин.

О, южная тлетворная зима.

О Боже, ты хоть это не замай!

И парных рифм и перекрестных рифм

спокойствие, их строгий логарифм.

 

       3

 

Вообще, о ком тут речь и в чем здесь суть?

Навеяно, читатель, непогодой,

в спине болями, бисмарком в носу,

и нездоровый образ жизни, годы,

несовпаденье планов и судьбы

(как вспомнишь близких – все одни гробы);

да мало ли чего, плохой коньяк…

А коль не понимаешь – сам дурак!

Но это – к слову, бросьте, мы не лучше:

стихи писать – не родину спасать

от клоунов с их логикой пластучей,

но это тоже, впрочем, словеса.

Настал декабрь, настал кретинский кризис.

Народы мрачно смотрят в катехизис,

в страницу для пометок, в пустоту,

и постигают жизни красоту.

 

 

 

 

 

Поделиться в социальных сетях


Издательство «Золотое Руно»

Новое

Новое 

  • 27.09.2021 13:34:00

    Леонид Подольский. "Уроки российской истории: Михаил Зыгарь. "Все свободны (история о том, как в 1996 году в России закончились выборы)" ("Критика. Эссе")

    "М.Зыгарь добросовестно и очень подробно исследовал и описал не только президентские выборы 1996 года, но и общую картину времени и расстановку сил; между тем, это были не рядовые выборы, как это будет позже, а очередной судьбоносный момент в истории новой (новой-старой) России. Чего стоит один подзаголовок: «история о том, как в 1996 году в России закончились выборы». Что называется, не в бровь, а в глаз. Потому что все, что будет происходить позже, это..."

  • 18.09.2021 13:15:00

    Леонид Подольский. "Зулейха открывает глаза: запоздалые заметки" ((рецензия на роман "Зулейха открывает глаза" Гузели Яхиной) ("Критика. Эссе")

    "Я человек вольный: не пишу по заказу, не получаю за это деньги, читаю, что и когда хочу, не быстро и не очень много (основное время уходит на литературное творчество) – давно собирался, но только с опозданием на 6 лет прочел роман Гузели Яхиной. Моё первое, быстрое впечатление: Гузель Яхина – писатель огромной изобразительной силы (это, видимо, то, что Л. Улицкая называет кинематографичным стилем) и большого таланта. Редкие книги с такой силой захватывают. Тут сразу все: тема геноцида зажиточного крестьянства (я не хочу использовать дурацкое слово «кулак» из советского новояза), трагическая история, национальный колорит и очень яркая, эмоциональная, впечатляющая манера письма..."

  • 17.09.2021 20:37:00

    Наталия Кравченко. "Стихотворения (публикация №11)" ("Поэзия")

    "Я помню, как друг друга мы касались, как пел нам в дикой роще соловей... А этот день, когда мы расписались, – его никак не помню, хоть убей. В той жизни нашей было столько счастья, в ней было столько неба и земли, что записи, бумаги и печати к ней ничего добавить не могли..."

  • 16.09.2021 20:01:00

    Виктор Филимонов. "Мальчик с узкими плечами"... (о сюжете и герое лирики Владимира Спектора) ("Критика. Эссе")

    "Наверное, я не самый подходящий рецензент для поэта Владимира Спектора. Слишком субъективен в оценках, слишком пристрастен и слишком, в итоге, эмоционален. И тому есть ряд причин. Во-первых, я, как и Володя (надеюсь, он простит мне эту фамильярность), старый луганчанин. Точнее и вернее, ворошиловградец. В город моя семья вернулась из эвакуации года за два до рождения Владимира Спектора. И вплоть до своей зрелости я мог бы, как и он..."

  • 15.09.2021 15:36:00

    Светлана Замлелова. "Все проходит..." (рецензия на сборник произведений "Откуда-то издалека" Владимира Спектора)

    Может показаться, что написание мемуаров – дело нехитрое: знай себе рассказывай, что за чем происходило. Но это ложное, неверное представление. Написать мемуары так, чтобы читатель не заскучал, расположить события своего прошлого в такой последовательности, чтобы, во-первых, была ясна хронология, а во-вторых, занимающая значительную часть любой человеческой жизни обыденность не задавила бы своей массой всё повествование. То есть от мемуариста требуется умелая расстановка событий, их чередование без нарушения связи и порядка, сохранение занимательности. А книга «Откуда-то издалека…», помимо всего прочего, читается легко и с увлечением.

  • 14.09.2021 14:33:00

    Владимир Пахомов. "Гора (хроника одного восхождения)" ("Проза")

    "За 2 дня и 8 часов до трагедии. Мы стоим перед Горой во время короткой передышки перед первым промежуточным лагерем. Надсадное, тяжёлоё дыхание людей, который час на лыжах преодолевающих крутой подъем смешивается со свистом низовой метели, почти сразу зализывающей следы..."

Спонсоры и партнеры