|
РЫБЫ ПТИЦЫ
Городи города. Ломай… за плитой плита…
Скучно, если тепла не ищешь, а просто так…
К горизонту помятым комом. Низ живота
неба. Страшно… как кадры фильма «джурасик парк».
Столкновение. Тучи. Каплями с нитки бус.
Всех кто – выжил теперь заменят на всех кто – смог.
Люди в красном. Глаза - рябины, нутро - арбуз.
Алый зонтик… реклама «kotex»… держись наш Бог.
Подворотенки. Терпкий привкус. Кипит кагор.
«здесь был я» – исцарапал каждый двойное дно.
Без огня вокруг столько дыма. Висит топор.
За войной – война. За войной – война. За войно…
Под кустом костьми, дикой ягодой на кусте –
псевдосолнце сквозь. Подцепить бы его за край.
Там под шёлком… под мешковиною… на холсте –
лето-пиво… пестреют люди, цыганский рай.
Города мои… горлом горы пошли… гори
рана. Землю вскрывай, там небо. Подай щипцы!
«Тятя, Тятя! Попались в сети к нам… снегири!» -
надрываются с того берега мертвецы.
Рыбы-птицы… деревья кольями. Якоря.
Из-под вымени. Неба темени. Из травы –
гонит эхо нас прочь от кончика звукоря-
…да! Мы не выжили… мы не выжили… мы не – вы.
ПОЛЫНЬ
Как страшно наблюдать… из-за плеча…
Измяв надежду как сырой платок.
Как предаёт свой огонёк – свеча
и как свечу бросает – огонёк.
Где одному картины всё не те
рисуют.
Одиночество, есть – сбой.
Как человек, жующий в темноте,
что плачет.
Над собою.
Над собой.
Соскабливая – «верю» и «скорблю»,
но всё ещё не –Умер и Клубок.
Так волк бежит. Так гусь хрипит – «люблю»
/и шею поворачивает вбок/
И тактики. Галактики. И месть
холодная. Не пробуй – захрипишь.
Как страшно… у любимых – тридцать шесть,
а у тебя под сорок. И молчишь.
Нет-нет… Кричишь!
Но слышимость в аду
возведена в искусство, мистер Вопль.
И Смерть сидит в шестнадцатом ряду
и близоруко щурится в бинокль.
За нею лес, река и гор гряда
почти что осязаема. Не верь.
Там человек, со справкой – «ни-ког-да»
стучится в нарисованную дверь.
Как будто бы руками. И плетьми.
Выстукивая жалкое добро.
Там пёс, убитый добрыми детьми
слепую жизнь ведёт через доро…
И двадцать пять – не срок. Тайга простит.
Отпустит мягким камнем под косу…
И труп, к тебе склоняясь, говорит:
«Серебряная свадьба на носу!»
НА! ПОЛУЧИ! ПОДАРОК И ПРИКЛАД!
В ЛИЦО!
/какое скушала тоска/
Как страшно… что и этому ты – рад.
И запиваешь кровью из виска.
Костей и боли страшное мюсли,
но ты привык не видеть больше – лиц.
Журавлики бумажные снесли
горошинки раздавленных яиц.
Их собирать… униженно… «ах, чёрт….»
Но кто учил гордиться и бросать?!
И чёрт сказал: «хороший натюрморт!»
- Хороший мех – промямлила лиса.
Так зачерствел за пазухой восторг,
и на груди, похоже, что – змея….
И горизонт – «Прощаю вас!» исторг
и подворотня всхлипнула – «и я…».
И ты стоишь, как голый на плацу,
в тебя стреляют, попадая, но
какой-то свет гуляет по лицу.
Прекрасный свет.
Родимое пятно.
Куда тебя зовёт твоя полынь?!
Стой, где стоишь – отъявленный бредун.
И успокоит дружеским – «остынь…»
Сырой воды опившийся колдун.
И паутина заплетёт глаза
и нос и рот.
Вопрос уже решён.
И Гамлет скажет: «Нечего сказать…»
И эхо отзовётся – «…хорошо»
ЛИМОНЫ. ГЕНИИ. И ПРОЧЕЕ
…не перестрелки Палестины, не Рима нового дебют. Любовь и гений
– совместимы, когда устанут или пьют. Ругаясь под одной аптекой
или вдыхая дым кружал, любовь хотела – человека, а гений очень
уважал кусочек льда, что мог подтаять, так прогибаясь под закон.
Простую боль.
Простую память.
И чтоб порезали лимон.
Но только песни отсвистели и был разделан визави, как гений пробовал
постели, в которых не было любви. Сердечно, призрачно, барачно, за
просто так и наугад. Потом курил на кухне мрачно, печатал что-то
невпопад. А может это был ребёнок? Бумажный парусник. Комок.
А вдруг он был настолько тонок, что и надеяться не мог на то,
чтобы случиться дважды в подлампочной петле начал.
Любовь сказала бы – «однажды…»
А гений просто промолчал.
Не потому что было важно там что-то выделить одно. Любовь всегда
многоэтажна… У гения есть только – дно. Ещё лимон и раскладушка
где пара записей в тетрадь. И эта странная игрушка в себя не может
проиграть… Не тренируя сбой на дальность, нутром не чувствуя
помех, любовь играла в гениальность, а гений гробил… Всё и всех.
Нет, не хватает скудных терций… Вошло, а выйдет сквозь живот.
У суеты четыре сердца, в какое не стреляй – живёт. Лимон порезан.
Дамы сыты. Чуть-чуть растрёпаны меха… Любовь и гений снова –
квиты…всё остальное – потроха.
Не спорь.
Листай народ и лица… Не надо пачкать зря торшон. Ведь вряд ли
Гению родиться, когда у всех всё – «хорошо»… Как вянет это слово
в скобках, как тянет сыростью… Ведь, да – они рождаются в
подсобках… почти что мёртвые всегда.
Ведь гениев и идиотов, не взвесить на одних весах… какую ж странную
Работу себе избрали… в небесах.
ГВОЗДИ ПРОГРАММЫ
А мама моет раму, пилит папу. И так тепло и так закономерно.
Года, как заключённые по трапу, ползут к итогам медленно, но верно…
Слепые окна слепы понарошку, ещё не приторговывают светом, и дети
распинают чью-то кошку за садиком, и маленьким секретом опалены
их души, а ресницы – нечаянно взлетевшей, неуклюже зажженной
спичкой. Город смотрит в лужи… Как Бог в себя, как бабушка на спицы.
И день, что в постоянном недоливе, не вылился бы только третьей
сменой… где в узкой и граненой перспективе – снега килиманджарские
на пиве лежат ещё не втянутою пеной…
Запахивая облачно-халатный, глубокий вырез, странного покроя, сбивает
солнце пепел свой закатный, в пустую черепушку недостроя – роддома ли,
покинутого зданья, где предаваясь сну и алкоголю, мог запросто жить
узник мирозданья и… хрена класть на эту вашу волю…
У фонарей нахлебничает мошка, за ними мрак качает свои грозди.
Смеркается. Повешенная кошка – ликует, что не отыскали гвозди.
И дети спят… так просто…между прочим – и колыбельной, что ласкает уши…
И ломятся пылинки многоточий в их, толком не проветренные, души.
|