|
***
звезды идут вспять
люди к людям
а я
вновь невпопад
опять
краешком бытия
сном
ободком полей
черной струной моста
горсти полны углей
выстыл или устал
выжил или не смог
в час когда ночь темна
с неба глядит бог
хочешь звезду
на
***
Лед под ногами. Хрупкое стекло
твоих, Господь, разбившихся игрушек.
И я меж ними. Мне не тяжело
без праздника, без мишуры и чуши.
Лежу, смотрю на небо из земли
на вас, домой несущих мандарины,
меняющих работу на рубли,
рубли на счастье. Дарите, даримы,
одарены каким-то пустяком
и щек чужих касаетесь губами
на празднике — таков людской закон,
в котором мне нет места между вами.
Что праздновать? Течение планет?
Стремительные ветры зодиаков?
Схожденье чисел? Переход комет?
Листая календарь, не видеть знаков —
какое счастье! Как же ты блажен,
неведающий и входящий в воду
одну и ту же... Но пора уже.
Лед тронулся.
Давайте.
С новым годом.
***
Кате
Река лежит замерзшая, и лодка
лежит и спит. Всё замерло. Зима.
Я помню, как с тобой горчила водка,
и как была спина твоя пряма.
Всё минуло. Всё кануло. Всё снегом
до зябнущих колен заметено.
Сейчас бы птицей с берега с разбегу,
сейчас бы над землею, как в кино!
Над этой речкой и над этим прошлым —
и сердцем в снег, и головой — в покой.
Мне холодно, но просто быть хорошей
с тобой теперь над зябнущей рекой.
***
Я наблюдаю черную луну,
горбыль моста задумчивый и хмурый,
стальную воду, смога пелену
и смазанные контуры фигуры
твоей — не в ожидании меня
и даже не в предчувствии рассвета.
Стрижи по небу чертят и звенят,
и кажется — мы выпили всё лето
своё; по капле, спешно, по глотку,
и дальше будет ничего и страшно.
Но я к тебе
бегу
лечу
теку,
и остальное более не важно.
***
по две тысячи в месяц
к тебе и обратно на выхах
намотаю на ступицы бешено бьющих колес
не покой
не комфорт
но единственно правильный выход
самый точный ответ на поставленный жизнью
вопрос
и сейчас
когда буквы сквозь сети взаправдашне дышат
и когда замирают дрожащие руки в руках
мы считаем часы
умоляя
пожалуйста тише
не терзаться бессонницей
не помышлять о курках
и я снова педаль до упора
до хруста вжимаю
и лечу по накатанной корке летейского льда
и мы вспомним как любят
как радуют
как обнимают
не покой не комфорт
это счастье
наверное
да
***
На мне твой выцвел след, оставь еще,
пусть багровеет, словно от удара.
Я подставляю белое плечо,
я кот, любитель лунного загара.
Но ты не здесь — вдали за сотни лиг
обозреваешь грозовые горы,
и море там, и дальних чаек крик,
и громкие хмельные разговоры…
Я жду —
одна, в зажаренной Москве,
где из асфальта выступает битум,
с гудящим роем в буйной голове,
со взглядом отрешенно-ядовитым,
я жду тебя,
и тьма стоит в груди,
и не нужны мне ни сердца, ни дали.
Я жду тебя, чтоб ты не уходил,
и чтоб твои следы не выцветали.
***
Июнь. Удушливый жасмин.
В пыли каленый переулок.
Напейся чаю. Спи один,
считая голубей сутулых,
корпя над списком кораблей,
над разворотом Мандельштама.
Еще вздохни. Еще налей.
Не видь людей. Не ведай срама.
Закрой глаза. Завесь окно.
Пусть – только запах, только полночь,
и проходящее – одно,
не приходящее на помощь.
***
Заснуть с распахнутым окном
и слушать грозы за пределом.
Зарницы полыхают белым,
глазницы заплывают сном,
вода окатывает жесть.
Мне странно думать, что ты есть.
Мне странно думать – что ты есть…
Заснуть.
Не помнить.
Не касаться.
Мы - два зачеркнутых абзаца,
их не допишет никогда
Тот, кто нас выдумал и начал.
Всё хорошо.
Я сплю,
не плачу.
Гроза.
Зарницы.
Ночь.
Вода.
***
Наводнённый варягами, фрицами выжженный город,
я любила тебя и стеснялась, как пьющую мать.
Сколько будешь в пустыне, пустыней?
Как Мойша, лет сорок? -
чтоб себя изменить - или что-то хотя бы понять.
Здесь крутые холмы и великие прежде заводы,
здесь речные откосы заплёсканы памятью войн,
тут святые отцы
и купцы,
тут дела и заботы,
только память над Волгой – как вдовий отчаянный вой…
В забурьяненых парках шпана полосует скамейки,
треть моих одноклассников умерли или сидят.
Я по пыльным дорогам старательно делаю змейки,
поминая бомбёжку и тщетно полёгших солдат.
По путям неметёным без страха хожу даже ночью…
Не боюсь темноты, но мой ужас другой и сильней:
что душой обезбожен, как улицами обесточен,
город; ты меня жжёшь, как велел преподобный Матфей,
чтобы было светло и не холодно мирно жующим.
Ты не любишь меня.
Ну, а я в тебе просто живу.
Сколько ты простоишь на изломе меж прошлым и сущим?
Моя мать никогда не пила.
Уезжаю в Москву.
Другие авторы
|