| ***
Два огня неземных
Хороводят за чахлою шторой.
Я люблю, когда тих
Зимний вечер, печальный, пунцовый.
Это горестный сон,
Простыней раздражающий шорох;
Это песня о том,
Как декабрь таинственный дорог.
Пейте ром, пейте всё,
Что теплом поцелует вас в щёки;
И ещё, и ещё –
Пейте горечь ночей одиноких.
Пейте чёрную смерть,
Чтобы эти огни роковые
Продолжали гореть,
Безразличные, яркие, злые...
***
Приснись мне под утро в белом, как молоко,
платье, и улыбнись, и скажи: «Легко
жить без тебя, смеяться, варить обед.
Я не скучала ни разу за восемь лет!»
И попроси отвернуться, поправь чулок,
сделай глоток из горлышка. «Одинок?
Я-то подумала, что у тебя жена
сходит с ума от ревности и вина.
Я-то надеялась встретить твоих детей,
маленьких лебедей на пруду...» На ней
белое платье, прозрачное, как дымок.
« Видишь, родная, я без тебя не смог...!»
***
Тормознул в алкогольном отделе.
Ну и кто я на самом деле?
Полуспившийся покупатель
с трехнедельною бородой?
О, Мария! О, Богоматерь!
Я боюсь не дойти домой…
Трубы портят архитектуру.
Поломать бы их спьяну, сдуру.
Отче наш, я живу во злобе;
Ты портвейном меня согрей,
чтоб меня не нашли в сугробе
в трех шагах от родных дверей.
***
Лги, память, безмятежно лги…
С. Гандлевский
Остался колокольный звон
из детства, молоко парное,
и память крутит, как циклон,
забытое и роковое.
Вот я, картавый. Девять лет.
Совсем большой, на самом деле.
Боюсь, что пачку сигарет
найдут родители в портфеле.
Потом очкарик, а потом –
жирдяй, жиденок, кто угодно –
топчу отцовским сапогом
окурок, и дышу свободно.
Пиши стихи без запятых,
без строчных букв, без извинений,
к балконной раме сядь впритык,
держа полнеба на коленях,
пусть крепко ёкнуло в груди,
глуши вином шестое чувство,
и все, что будет впереди –
скорей погибель, чем искусство.
***
Оглянись: твоя ли это старость
Дребезжит посудою пустой?
Много ли стихов еще осталось
Записать в небесный обходной?
Узнаешь звериный этот почерк:
«В» с горбинкой, сплюснутую «К».
Успокою близких между строчек –
Это просто дёрнулась рука...
***
К. Д.
Когда я был самим собой,
Всё виделось не так.
Махнешь усталой головой
И спрячешься во мрак.
Тихонько выйдешь, охмелев,
Как будто за плечом
Архангел тянет нараспев:
«Ты тоже обречен!»
И глазом не успев моргнуть,
Как шилом под ребро,
Душа успеет ускользнуть
Туда, где ей светло.
В потемках тычась наугад,
Хочу увидеть, как
Архангел, строгий как солдат,
За мной свернет во мрак.
* * *
Собаку не подарили, и я весь день плакал и заперся в комнате
угловой наговорил родителям дребедень всякую, бил кулаком и
стучал ногой. Имя успел придумать овчарке: Град. Грозное имя,
не то что какой Барбос. Выйду во двор вечерний, спугну ребят.
Пусть высоко не задирают нос. И до сих пор, когда вспоминаю о
славной собаке, детской той трепотне, с глупым испугом пялюсь
в свое окно: кто там скулит так жалобно обо мне?
* * *
Усталым взглядом провожать
Худые буквы на экране,
Ложиться за полночь в кровать,
Чтоб не заснуть и бормотать:
остался лучше б на диване.
Пить чай из кружки именной,
Где краешек отбит случайно.
Стоишь и бредишь как чумной:
«Поговорил бы кто со мной
О том, что прошлое – печально».
Никто, увы, не говорит.
Как дурень пялюсь в тьму ночную.
Так хочется – и это злит –
Впечатать, как палеолит,
на камень муху заводную.
* * *
Толчея у ларька с шаурмой.
Я задернул цветастую шторку,
Но запомнил узор ножевой,
Разорвавший блатную наколку
На упругом мужицком плече,
Где решетки висят над иконой
И колпак на шальном палаче
У предплечья в крови запечённой.
Я такую же видел, сопляк,
У братьёв, почитающих смелость.
Мне хотелось примерить партак,
Умирать за него – не хотелось.
Детский страх... Это он уберег,
Натаскал, чтоб на съемной квартире
Равнодушно смотрел на мирок,
Где мешком человека накрыли.
* * *
Христос воскрес, а Лёша не воскрес.
Попал на Старом рынке, у «художки»,
Как рассказали старшие, в замес,
Минут пятнадцать ждали неотложки.
В двух метрах продавали куличи,
Иконки, серебро — в церковной лавке.
И напрягались, словно силачи,
Святые лики, лежа на подставке.
Хоть Богоматерь хмурила чело,
Косясь на шило, всаженное строго
Под пятое – смертельное – ребро,
Быстрее не приехала подмога.
Подумал я: успеет ли простить
Меня Господь? И можно ль отвертеться?
Лишь медсестра пыталась запустить
По новой обескровленное сердце.
|