| |
ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ
посреди одичавшей евразии
я ношу расстоянья в груди
эк меня пустотой угораздило
не судим не судись не суди
даль неверными полнится криками
для крещенья узка иордань
правда око за око навыкате
а как выкатит выколи глянь
рубят головы мирные граждане
чтобы дважды не чистить ножей
будут чистые их выгораживать
им бы кожи нарезать свежей
новобранцы призыва любовного
вяжут песню на горле как жгут
по углам развелись уголовники
и от запаха серного мрут
берегись миротворцев пожалуют
на разрытую землю любви
заходи на свечу запоздалую
и цветок у дороги сорви
кинь под ноги что пахнут могилами
в тёплый саван от зла завернись
рвёт рубаху прощается с милыми
непутёвая вечная жизнь
НА РАЗ-ДВА-ТРИ
на чёрные веки последних стихов
из печки садится зола.
она пробуждает слепых стариков,
чья повесть, как сажа бела.
шатаясь и шаркая выйдут на свет,
где шамкая и не стыдясь
читают про небо, которого нет,
про землю, которая грязь.
читают про смерть в окаянные дни,
про бедность и каторжный труд,
про то, что с рожденья не помнят они,
зачем их по строчке ведут.
про то, что на людях господь нелюдим,
не ходит на исповедь в дом,
про то, что забыты по старости им
стоящие там - за постом.
про то, что устали писать по воде,
предчувствуя выход в тираж,
из века прошедшего в нынешний, где
отчётливей: "отче, ты - наш".
лениво вращает вода жернова,
на старцев ворчит колесо.
собака не лает - ушёл караван.
стихи догорают - и всё.
ПО ПРОГНОЗАМ
а по прогнозам, завтра опять война,
небо намажут тоненько на горбушку,
чтобы, набравшись беленькой дочерна,
прятать воспоминания под подушку.
к старости превратился запас рублей
в сладкий больничный привкус лекарств и пота,
и (за глаза) прощальное - "не болей" -
кажется продолжением анекдота.
ангелы точат - к чёрту! - карандаши,
правят проекты завтрашнего салюта,
прошлое выгибается: "не спеши",
капая в настоящее по минутам.
милостыню подайте - хоть парой слов!
я не прошу богатства и долголетья,
кто их поймёт - непуганых докторов...
а по прогнозам, завтра уже не светит.
ИЗ ПАМЯТИ
из памяти черпаю что-то совсем по крупицам
родных узнавая забытых за новым героем
и хочется снова по пыльным чуланам возиться
искать и делиться замерзшим от времени горем
завязывать петли узлы заплетать мимоходом
неправильный прикус скрывая духовною скрепой
и чувствовать частью себя подменяя народом
волшебно смешно безрассудно безумно нелепо
ТАРАБАРСКИЙ ЯЗЫК
я изучаю на спор тарабарский язык,
нёбо болит, и за небо подвешен кадык,
прошлое время уныло свисает с ушей,
я выгоняю себя на свободу взашей.
я прорастаю в поля, словно чахлый бурьян,
втоптанный шагом за славой спешащих славян;
голод за тёткой, за старою бабкой с клюкой,
тянется ветром, который уснёт за рекой.
мирный будильник часами минутами спит,
чтобы его не будили за вспоротый стыд,
чтобы коровы чесали бифштексaм бока
из-за незнания чётких основ языка.
я провожаю молитвами выжатый день
и поднимаюсь на новую в споре ступень,
руки по локоть в свободе свисают плетьми -
я изучаю язык, позабытый людьми.
СМЕРТЬ КОЩЕЯ
Половина вечности за спиной. Впереди другая бежит клубком. Затяну коростою ледяной землю, что смеётся над стариком. Многие герои идут ко мне. Манит их - то слава, а то - казна. Я их убивал миллионы дней. Я - один. Ах, если б была жена. Слух дошёл, что царская дочь мила, черноброва, с длинной тугой косой...
Захожу. Там девушка у стола. Сердце резанула мне красотой.
- Знаешь, дорогая, зачем пришёл? Ты ждала другого, ну, тут прости. Накрывай по-царски скорей на стол, собери провизию для пути. Что, куда отправимся? Далеко. Где-то так за тридевять рек-земель, там тебе не будет играть Садко, а крылом помашет Горыныч-змей. Бродит там избушка на двух ногах, вроде бы куриных, да помощней, и моя подруга, что звать Яга, ты её полюбишь...
- Скажи, Кощей, есть ли у тебя там весна и сад? И укрытый ивами темный пруд? Я к тебе по-быстрому, и назад. Просто предки строгие дома ждут.
- Не грусти, красавица. Спору нет, тучи не родят нам с тобой дождя. Но зато есть горница, кабинет, спальня, а ещё будем ты и я.
Подхватил и уткою в небо взмыл, в зайца обернулся. Спешит косой. Добежал до первых пустых могил. Поднебесный замок там над горой. Поселил я милую в вышине. Высоко. Чтоб витязям не достать. Вновь пошли герои толпой ко мне. Царь же не жалеет для дочки рать. Только у бессмертия нет конца. Сгинут неудачники на корню. Не покинет молодость стен дворца. Я её поэтому и ценю. Воевал без устали - дни и дни. Даже не заметил, когда устал.
-Я вернулся, милая, не гони. Я любовь и молодость защищал.
Открываю дверь. А внутри - она. Зашатался, крикнул какой-то бред. Древняя старуха сидит одна...
Неужели столько промчалось лет?! Половина вечности, вашу мать! Да на что разменивать этот мир?! Доберусь до острова - умирать. Вот сундук, в нём заяц, косой от дыр. В зайце будет утка, а в ней - яйцо. Разобью яйцо, там внутри - игла, принесу тебе её на крыльцо.
- На! Ломай!
... и вечность укрыла мгла.
ВЕЛАСКЕС
Привычно почернел до темноты
дождливый день, бегущий краем моря.
Признание украсило холсты
Веласкеса, который так же чёрен.
Всё так же глух старик ко тьме времён,
подслеповат прищур севильской ночи,
картинный вздох в пространство устремлён -
к прелестнейшей из королевских дочек.
На затемнённый зеркалом портрет
Венеры, что изогнута как рыба,
не падает укрытый тенью свет
от зрительских насмешливых улыбок.
Рябые мойры полотно плетут,
черня в ковре условности приличий,
метаморфозы рушатся, но труд
художника пугающе трагичен.
Сильней инстинкт изгнания раба
из гения, когда, надрезав кожу,
тот просит у бессмертия: "Избавь", -
и заточённый в рамки шепчет: "Боже".
А в темноте (с оглядкою на сон)
рыдает дождь, больной испанским гриппом.
Веласкес умирает за поклон
очередному глупому Филиппу.
НАПИШИ МНЕ ПИСЬМО
не на шутку встревожен и смят -
почему неподъёмной падучею
память детства с макушки до пят
так меня многоточливо мучает?
и, зажатый в тисках болтовни,
память я измеряю провалами,
ты письмо мне по-русски черкни -
пару строчек словечками малыми:
"я жива. у меня всё о-кей.
мир вокруг исторически вертится."
только давит на сердце сильней
в небеса устремлённая лестница.
и молчание прошлого зря
колет пальцы цыганской иголкою -
на слетающий лист октября
я, как ворон, угрюмо пощёлкаю.
ты не пишешь, я тоже устал,
мы так заняты разным и разными,
вот и памяти старый портал
мы закрыли, чтоб души не шастали
за улыбкою первой зари
в полосу озорного мальчишества.
напиши мне письмо и соври,
что тебе почему-то не пишется.
ПАЦИЕНТЫ
пациенты угрюмого бога
ждём приёма устало и зло,
не спеша за герлой босоногой
по тропинкам, где детство прошло.
распорядок в больнице постельный:
за обходом проходит обход,
а из памяти катится велик
по наклонной, что к морю ведёт.
и по радио снова и снова
про дроздов марлезoнский балет
исполняют под джаз босановa,
как симфонию прожитых лет.
не помогут лекарства забыться,
на рецептах печати кровят,
и стоят пациенты больницы
у распахнутых в прошлое врат.
СТАРИК
этот старик с красным большим мешком,
чуть крючконосый, с долгим нависшим взглядом,
перемещается чаще всего пешком -
только не так, как дьявол, что носит "прада".
там, где впадает в город людской поток,
там, где стада бизонов пасутся шатко,
встретишь его отставленный локоток,
что повторяет строгость его лопаток.
дождь по дороге прячет лицо и пыль -
впрочем, осанка кажется непреклонней,
чем у старухи с именем изергиль
и рыбака сантьяго на горизонте.
давит мешок прозрением чепухи -
в липовом переулке, в кругу семейном,
кто-нибудь, кто попросит прочесть стихи,
от удивленья вывихнуть может шею.
он на суставы ветра повяжет боль
и постучит по клавишам очумело,
чтобы, введя побитый, как жизнь, пароль,
выбелить осень растёртым о строчки мелом.
ВЕРНУТСЯ ПТИЦЫ
вариация на тему Э. Дикинсон
вернутся птицы дотемна
(их будет две или одна)
окинуть взглядом мир,
который, смыв покров с небес,
себя из таинства вознес,
как голубой сапфир.
обман пчелу не проведёт,
и не родится в сотах мёд
на блюде золотом.
мой лист увянет на ветру,
а вслед за ним и я умру,
чтоб прорасти зерном.
о, клятва жарких летних дней,
туман густеет, как елей,
и крепче, крепче связь
твоих эмблем, твоих хлебов;
и вкус бессмертия - любовь -
с тобою, помолясь.
|
|