Новости, события

Новости 

Странная семья Маши Марфиной


Семья Маши Марфиной напоминала лоскутное одеяло, сшитое в старое время, когда шилось оно не из специально изготовленных нарядных квадратов с картинками, а из остатков старой одежды.

Вот кусочек подола старенького детского платьица с вишенками по голубому полю. Вот зеленый в серую полоску квадратик от старой мужской рубахи. По соседству с ними примостился желтый с голубым лоскуток от нарядной блузки, а рядом пристроился клинышек из черного с красными розами головного платка. И все эти квадраты аккуратно и с любовью сшиты вместе и настрочены на старое ватное одеяло. Глянешь, а одеяльце-то получилось яркое, теплое, душу согревает, глаз радует!

 

Маша Марфина жила в Москве. Впрочем, Москвой ее поселок стал совсем недавно. Высокие, похожие на космические корабли из старых фантастических кинофильмов, многоэтажные дома окружили деревянные поселковые строения с одной стороны. Длинный бетонный забор коттеджного поселка вырос за три летних месяца на другой стороне. Главная улица упиралась в лесок, который при строительстве коттеджей решили не трогать, чтобы новым жителям не мешал шум не замолкавшей ни днем ни ночью Московской окружной дороги. Жизнь в поселке, в одночасье ставшем столицей, почти не изменилась. Разве что обитатели поселка, потерявшие работу в голодные девяностые и перебивавшиеся случайными заработками, теперь устроились в коттеджах: женщины горничными, нянями, а которые и поварихами, а мужики садовниками, шоферами, ремонтниками,  парни же помоложе чаще всего охранниками.


В самом конце главной улицы, проезжая часть которой была засыпана мелким гравием, стояли два двухэтажных дома на четыре квартиры каждый. Когда-то в поселке было железнодорожное училище, потом техникум, а потом все это сократили, закрыли, а общежития каким-то образом передали поселковому совету. Поднатужившись, поссовет отремонтировал дома и устроил в них квартиры для приезжих молодых специалистов. Правда, были эти квартиры с удобствами во дворе, и вид из окон имели на поселковую свалку, но не имевшие московской прописки обладатели столичных дипломов рады были закрепиться, если не в самой столице, так хоть в Московской области, и честно отрабатывали положенное по закону время. Постоянными жильцами стали одноногий и, как говорили поселковые бабы, «везде раненый», фельдшер Федор Михалыч Песков с собакой Патроном, уборщица Альфия Рашидова, бежавшая из Москвы от мужа, ежедневно бившего ее за то, что не рожала ему наследника, и Машина мама, Наденька Марфина, медсестра в местной амбулатории.


Строгая мать не простила Наденьке ребенка, которого она, вопреки родительской воле, собралась рожать после бурного и короткого романа. Жить было негде, медучилище Надя заканчивала уже на восьмом месяце, и пропала бы маленькая Маша в доме малютки, если бы не пожалела старательную студентку директор училища, выхлопотав ей работу хоть и в области, но с жильем. Медсестра Надя с радостью вселилась в двухкомнатную квартиру без удобств, зато со старой мебелью, оставленной предыдущими хозяевами. Сюда же она через полтора месяца принесла новорожденную Машу. Фельдшер Песков, принявший роды еще до приезда застрявшей в пути скорой помощи, стал считать себя кем-то вроде крестного: купил для малышки кроватку и теплый комбинезон. Альфия стала Машиной «няней Алей» и, закончив убираться в клубе и в поссовете, забирала девочку из амбулатории домой. Бабушки, сидевшие перед дверью в процедурную в очереди на уколы, нянькались с малышкой до прихода няни. По вечерам Альфия водила подросшую Машу в клуб, где показывали кино, и они смотрела все фильмы по десять раз, заучивая их и наизусть и пересказывая дома маме Наденьке. В клуб Машиной маме ходить было недосуг: она работала на две ставки, а после работы еще умудрялась бегать по домам и делать уколы частным образом. Рука у Наденьки была легкая: она навострилась делать внутривенные даже грудничкам, чьи родители не хотели отдавать младенцев в больницу, и немощным старикам, чьи дети имели достаточно денег, чтобы лечить родителей дома. Платили ей неплохо, но и жизнь дорожала с каждым днем.


В школу пятилетнюю Машу отвела няня Аля. Завуч послушала, как малышка читает из толстой книжки про Премудрого пескаря, и махнула рукой:

- Ну, ладно, приводите. Не потянет, заберете и еще пару лет дома подержите, только чтоб без обид!


Но Маша справилась и с математикой, и с письмом. Няня Аля теперь встречала ее у школы, вела домой, кормила и усаживала за уроки. В школе Маша узнала, что у всех остальных детей есть семья, родители, бабки и деды, дядья и тетки, а они с мамой «одинокие». Маше тоже захотелось семьи, как у подружек, и она стала спрашивать маму о родственниках. Маме пришлось рассказать, как она рассталась со своей матерью, которая, избавившись от непутевой Наденьки, в тот же год устроила свою жизнь, и о дочке более не вспоминала. Маша крепко задумалась и решила, что семья у нее, когда она вырастет, все равно будет. Большая семья, много взрослых, дети и собака!

- Можешь Федора Михалыча и няню Алю семьей считать, - утешила Машу мама, глядя в ее расстроенное лицо. – Вот они-то уж нас не выгонят, не оставят!


Соседи, и правда, за эти годы стали Наденьке родней. Федор Михалыч, называл Машу дочкой, Аля – кызым, а мама - Машкой. Когда маме не хватало денег на Машины сапожки, то няня Аля добавляла из своих скудных сбережений. Федор Михалыч с получки покупал для Маши куклу Барби, или портфель с Микки Маусом, или путевку в лагерь. И первые туфельки на каблучке Федор Михалыч принес, - у завмага выпросил. И на каблучки металлические набойки поставил, чтобы не снашивались. И первые часики он Маше подарил, и диван ее старый бесконечно ремонтировал.


Няня Аля, даже когда Маша подросла, обращалась с ней как с ребенком, и пыталась заботиться о ней: сама отрезала ей хлеб, намазывала маслом, размешивала сахар в чашке с чаем, чистила яблоки и нарезала ломтиками, как для маленькой.


Маша заканчивала восьмой класс, когда на въезде в поселок случилась большая авария: столкнулись две легковушки и огромная грузовая фура. Поселковый врач и медсестры оказали первую помощь. Машины скорой помощи добрались до места минут через сорок и забрали пострадавших. Шофер-дальнобойщик, выписавшись из больницы, разыскал свою спасительницу, как он назвал Надежду Ивановну, приехал с цветами, конфетами и шампанским. Потом стал появляться каждую неделю. Потом стал останавливаться у Наденьки, пристраивая свою длинную фуру во дворе. Увидев под окнами знакомую машину, Маша сразу шла ночевать в соседнюю квартиру к няне Але. Шофер оказался неженатым и бездетными, и, в конце концов, предложил Наденьке ехать с ним в его родной Саратов и «стариться вместе».


На свадьбу жених денег дал щедро, позвали всю амбулаторию и половину поселка. Накануне целый день пекли и варили во всех трех кухнях: у невесты, у няни Али и у Федора Михалыча. Отгуляв пьяную свадьбу, гости позасыпали кто где свалился. Альфия, хлебнувшая бражки, и умотавшаяся за два дня на кухне, заснула, впервые не проверив, где спит ее «кызым». А Маша, в первый раз попробовав за свадебным столом спиртное, и тоже уставшая до смерти, не стала мыть посуду, а прикорнула на кухне, устроившись, поджав ноги, на старом диванчике. Там новоприобретенную дочку и отыскал жених. Кричать Маша постыдилась, а отбиться сил не хватило. Когда все кончилось, отчим захрапел на том самом диванчике, а Маша, отмывшись под кухонным краном, на цыпочках прошла в спальню и пристроилась спать к матери под бок. Маша хотела утром все рассказать маме и ждала, что мама все исправит, утешит ее и скажет, что это все пустяки и ей приснилось. Вообще, она хотела проснуться утром и понять, что все случившееся, - глупый и стыдный сон.


Утром Маша проснулась поздно, на стол уже снова выставили водку, и гости энергично похмеляясь, продолжали веселиться. Мама и няня Аля тотчас же позвали ее помогать с посудой, и поговорить с мамой в кухне, полной чужих людей, было никак невозможно. После обеда молодые уезжали, - все та же фура дожидалась их под окнами. Шофер не велел Наденьке ничего из квартиры забирать, а все оставить дочке в приданое, намекнув, таким образом, чтобы она на их помощь не рассчитывала. Брать у Маши с мамой было нечего, потому как мебель у них стояла еще от прежних хозяев, разве что, за пятнадцать прожитых лет почти совсем развалилась. Мама обняла Машу и уехала со словами «С Алей ты присмотрена, а я счастья всю жизнь дожидалась!». Грузовик, подняв тучу пыли, укатил, а Маша осталась стоять посреди двора, размазывая по лицу злые слезы красными от горячей воды руками. Поселковые бабы, думая что Маша плачет за мамкой, стали ее утешать, и в утешение плеснули в стакан бражки.


Проснулась Маша на следующее утро. Альфия еще не пришла с работы, а Федор Михалыч уже ушел в амбулаторию, - плакаться было некому, и Маша постаралась все забыть. Но забыть, как она смотрела вслед огромной машине, увозившей маму, она не смогла, и в душе ее надолго поселилась пустота.


В понедельник вечером Федор Михалыч принес мамину зарплату и деньги за неиспользованный отпуск. В школе сделали вид, что не знают о Машином «одиноком» положении, иначе могла Маша оказаться в профтехучилище с общежитием, спецодеждой, трехразовым питанием и под присмотром воспитателей. Няня Аля все так же ждала Машу из школы, варила щи и жарила картошку на обед. В целом, в жизни Маши мало что изменилось, ну, может, с деньгами стало труднее. Месяца через два няне Але показалось подозрительным Машино состояние. Она устроила девочке допрос, подозревая зачастившего к ним в последнее время Машиного одноклассника. Маша краснела, бледнела, но няня Аля все же выдавила из нее правду о том, что случилось после маминой свадьбы.


- Будь ты проклят, шайтан паршивый! – затрясла Альфия в окно сухоньким кулачком, и, как всегда в минуты сильного волнения перейдя на родной язык, она долго проклинала Машиного отчима.


- Не бойся, кызым, няня тебя не оставит, - она дрожащими руками обняла сидевшую на табуретке заплаканную Машу, и прижала ее растрепанные русые косички к своему, пахнущему жареной картошкой, переднику. – Мы с Федором все устроим. Я сама ему скажу, я уговорю его. А выродка этого пусть Аллах покарает!


В следующую субботу в закрытую на выходные амбулаторию приехал врач из военного госпиталя в Одинцово. Он обнялся с Федором Михалычем, глянул на бледную испуганную Машу, пошептался с Альфией, и стал мыть руки. Последнее, что видела Маша – знакомый до последней трещинки, давно не беленый потолок процедурной, изученный ею за годы ожидания у мамы на работе. Няня Аля потом секретно нашептала Маше, что деток-то было двое, и что они все правильно сделали, потому как с двумя младенцами ей, Маше, пришлось бы деньги зарабатывать и семью кормить, а не в университет бегать. А Маше потом приснились маленькие дети и мама Надя. И во сне брала мама Машиных детей на руки и улыбалась им, и поднимала до самого неба.


До получения паспорта оставался месяц, когда в амбулатории, где раньше работала Машина мама, освободилась ставка санитарки, и Федор Михалыч уговорил заведующую отдать ее Маше. Работу эту желали многие, потому что работы в их поселке почти не было, и по утрам все работоспособное население, кроме тех, кому посчастливилось устроиться в коттеджах, гурьбой отправлялись на остановку московского автобуса. Женщины немного пообижались на фельдшера, но потом пожалели сироту «при живой-то матери!», и смирились. Маша не собиралась учиться дальше: жить не на что, какая тут учеба! Но Федор Михалыч и Альфия даже слышать не хотели о том, что девочка останется без профессии. Машу буквально вытолкали на экзамены, и она, к удивлению своему, прошла по конкурсу и стала студенткой. Училась Маша без особого напряжения, успевала иной день и в амбулатории убраться. В те дни, когда Маша с утра до вечера пропадала в Москве, на работу выходила Альфия. Завхоз, зная Машино сиротское положение, закрывал на нарушения глаза, и скудную зарплату Маше платили.


Мама дважды в год писала Маше из Саратова. В июле она присылала поздравительную открытку на Машин день рождения, и всегда писала на обратной стороне маленькое письмо, сообщала новости. И на Новый год тоже пару строчек на открытке приписывала. Жизнь в Саратове была полна забот: родился мальчик Саша, а еще через два года девочки-близнецы Валя и Катя. В гости Машу не звали, но мама всякий раз обещала приехать повидаться, привезти детей, чтобы Маша познакомилась с братом и сестрами.


На последнем курсе Маша ездила в Москву каждый день, просыпаясь с петухами, чтобы успеть на первый автобус, и возвращалась домой в полной темноте. Альфия и Федор Иваныч ждали ее с ужином, и было это для Маши привычно, потому что они давно стали одной семьей: мама – няня Аля, папа – Федор Михалыч, и ребенок Маша. Только иногда, глядя на родителей, идущих по улице с ребятенком, восторженно подпрыгивающем и повисающим у них на руках, Маша чувствовала неудобство, как будто подсматривала она за чужим счастьем.


После окончания университета Маше очень повезло, потому что работа ей подвернулась, считай, совсем рядом. По утрам Маша пробегала по новому мосту над объездной дорогой, садилась на автобус, и уже через десять минут стояла перед своей аптекой. За несколько лет название аптеки менялось четыре раза, а владельцев было то ли шесть, то ли восемь. Все они приходили с новыми идеями и, для начала, желали избавиться от старых работников и нанять молодых и прекрасных девушек с призывно блестящими губами и длинными ухоженными волосами. Вскоре новые владельцы понимали, что в аптеку люди заходят за помощью, а не поглядеть на пышущих здоровьем красавиц, да и контингент не тот, чтобы держать высокооплачиваемых моделей, умеющих красиво улыбаться и продавать косметику. Все возвращалось на круги своя, и Маша спокойно работала до прихода следующего владельца.


В четвертой квартире их дома давно никто не жил. Поселковый совет распустили, амбулаторию закрыли, а на ее месте построили современный медицинский центр, который, конечно же, был не по карману старожилам. Поселковые старушки теперь ездили лечиться в соседнее Одинцово. Федор Михалыч остался без работы: для нового центра он не подходил, а ездить зимой автобусом в Олинцово ему было не под силу. Старый «Запорожец» с ручным управдением, полученный от военкомата еще в советское время, давно развалился. Федор Михалыч помрачнел и начал, по словам Альфии, «употреблять». Выпив водки, он кричал во сне, а лохматый Патрон, внук первого Патрона, выл всю ночь, не давая спать Маше и няне Але. Маша забеспокоилась и стала звонить во все комитеты и советы ветеранов, хлопотала, собирала справки, и за полгода добилась ему новой машины с ручным управлением. Федор Михалыч устроился в военный госпиталь в Одинцово, повеселел, снова стал шутить и звать Машу дочкой.


За два года работы Маша подкопила денег и сделала ремонт, объединив свою двухкомнатную с такой же двушкой няни Али. Зимой к ним перебирался с первого этажа Федор Михалыч. Топили они углем, а на три печки угля не напасешься. Еще через пару лет, когда высотные дома уже шагнули за лесок в конце улицы, у Маша набралось денег, на водопровод. Подводили еще и природный газ всем желающим, но на газ у Маши денег не хватало. Альфия помочь деньгами при всем желании не могла. Федор Михалыч повздыхал, поехал в Москву, в которой не был уже лет десять, и вернулся с деньгами. На вопросы нехотя отвечал, что сдал в скупку «афганские штучки», и больше на эту тему не распространялся. Денег хватило и на газ, и на паровое отопление, и на ванную, переделанную из бывшей Машиной кухни. Жить в такой обустроенной квартире со старой мебелью казалось невозможным, и Маша, расхрабрившись, взяла в банке кредит и купила в ИКЕА новую мебель. Патрон долго не мог освоиться и подозрительно нюхал светлые шкафчики и полки. Федор Михалыч поначалу запрещал собаке валяться на паласе, но как только хозяин засыпал перед телевизором, Патрон перебирался поближе и устраивался у его ног.


На работе у Маши, наконец, дела стали налаживаться: их аптеку купила большая компания, одним из директоров которой был брат Зины Линьковой, институтской подружки. Зина перешла на работу к ним в аптеку, став вполне компетентным директором. К маленькой аптеке присоединили пустующее соседнее помещение, сделали хороший ремонт, построили стеклянные колонны-витрины по всему торговому залу, устроили место для консультанта и отдельный прилавок для косметики и сопутствующих товаров. Неожиданно, Машу сделали менеджером, повысив зарплату и даже дав свободу действий в организации работы аптеки. Зина взяла на себя снабжение и финансовые вопросы, и они с Машей прекрасно дополняли друг друга. В хлопотах и освоении новой должности прошел еще год.

 

Мама Наденька неожиданно умерла, о чем сообщил отчим, впервые написав Маше письмо. Он писал, что уже снова женился, потому как дети нуждаются в присмотре, а он неделями дома не бывает, что новая жена - их соседка по площадке и женщина хорошая, а потому, дети в обиде не будут. Писал еще, что переезжают они все в Крым и, как устроятся, адрес он ей вышлет. Больше писем не было, и Маша вскоре перестала их ждать. У нее была семья – Аля и Федор Михалыч, хорошая работа – не тяжелая и не скучная, свой дом, где все устроено по ее собственному желанию, - о чем же еще мечтать?!


- А ребеночка бы тебе! - ежевечерне причитала Альфия с тех пор как Маша окончила университет. – Я бы вынянчила! И двух бы вынянчила, я еще в силе! Мужик – тьфу! – не надо его, только ходи за ним, а он еще и бить тебя станет, мою жаным! - обнимала она Машу. – Ребеночка роди, ай?

- Замуж тебе надо! – гудел басом Федор Михалыч. - Мужа надо, человека близкого, опору, защиту. Бабе одной прожить тяжело, ей мужчина нужен, детки, семья. Мы с Альфией, хоть и старые, а поможем.


Маша, всегда доверявшая няне Але и Федору Михалычу, не могла понять, кто же из них прав в таком важном вопросе. В институте, где почти не было мальчиков, и на работе, где девицы просто сатанели от недостатка мужского внимания, она никогда не поддерживала разговоры об отношениях полов, справедливо рассудив, что сказать по этому вопросу ей нечего. Слушала Маша рассказы подружек-студенток о том, что Васька или Виталя делал прошлой ночью, смеялась вместе со всеми, удивлялась и сочувствовала. Но рассказы не затрагивали душу и чувства. Маша хорошо помнила, что жизнь ее мама Наденька себе сломала, когда «шестнадцати лет в любовь, как в омут бросилась». И влюбляться Маша вовсе не собиралась. Замуж она бы вышла, но муж представлялся ей человеком в годах, солидным и уважаемым, ну, как Федор Михалыч. А вот как там будет с постельными делами, Маша не представляла. С няней Алей она не решалась говорить на такую щекотливую тему, а Федор Михалыч, по мнению Маши, и вовсе об этом не знал.


Мысли эти Машу не оставляли. По вечерам, сидя в своей спальне перед зеркалом, смывая макияж или накладывая на руки крем, Маша всегда смотрела на отражавшуюся в зеркале кровать, и думала, как же будет, если на кровати вместе с ней будет лежать чужой мужчина, да еще имеющий на нее, Машу, какие-то права. И что с ним это будет по-другому, совсем не так, как случилось десять лет назад на кухонном диванчике. Телевизор Маша купила уже после института, а до того смотрели они с Алей интересные передачи на первом этаже в квартире Федора Михалыча. Когда грянула вседозволенность, по телевизору стали показывать откровенные фильмы и рассказывать о запретном раньше сексе, о самом существовании которого российская аудитория узнала совсем недавно. Маша купила свой телевизор именно потому, что смущалась смотреть эротические сцены, сидя за спиной Федора Михалыча, и под хихиканье Альфии, восклицающей:

- Что делает, шайтан, ай!


В конце концов, Маша решила попробовать, так ли хорошо то, что она видела на экране, или все это игра и обыкновенный театральный обман. Ей как раз исполнилось двадцать пять – возраст, по Машиному мнению, переломный.


По утрам Маша расчесывала свои длинные каштановые пряди, подкрашивала и удлиняла и без того длинные ресницы, оттеняла золотистым светло-карие глаза, красила губы, и думала:

- Зачем я это делаю? Ведь все равно сегодня все будут во мне видеть только фармацевта!


Придя на работу, Маша надевала лодочки на высоком каблуке, ей хотелось казаться выше, хотелось, чтобы ее заметили, выделили из аптечной картинки. Ее выделяли: именно к ней больше всего обращались с вопросами пожилые дамы, ее просили помочь старики в старомодных драповых пальто. Но, мужчина, который бы изменил ее жизнь, все не появлялся.

- Жизнь подошла к моменту принятия решения, - ежедневно зудела ей в ухо Зина Линькова.


От Зины отвязаться было невозможно, потому что она не просто работала вместе с Машей в аптеке, но и жила неподалеку от их поселка. А уж когда Зина узнала о том, что у Маши никогда не было «отношений», то стала называть подругу «последней девственницей Москвы и ее окрестностей». И ее желание приобщить Машу к плотским радостям стало просто маниакальным. Зина знакомила Машу с друзьями, соседями, родственниками, приводила в аптеку своих отвергнутых поклонников и бывших любовников, но все впустую. Маше не понравился ни один из них, она не могла представить никого из парней за столом в ее уютной квартире. Глядя на мужчину, который так старательно развлекал ее в театре перед спектаклем, Маша вдруг начинала представлять его носки, в мокрых пятнах пота, какие, она помнила, были у маминого мужа. Один из ухажеров приходил по вечерам в аптеку. Он приносил кофе капуччино в пластиковом стаканчике с круглой высокой крышкой и свежие, упоительно пахнущие ванилью эклеры. После восьми вечера посетителей почти не было, и неспешные разговоры в комнате отдыха за кофе с пирожными перед маленьким телевизором нравились Маше. Но стоило парню попытаться ее обнять, - воспоминание о потных руках отчима, шаривших по ее телу, затмевало здравый смысл, и Маша вскакивала с дивана и выпроваживала парня. Несколько дней она переживала, ругала себя, потом Зина знакомила ее с очередным мужчиной, и история, с небольшими изменениями, повторялась снова и снова.

- Может, тебе снотворное принять, или седативного пару таблеточек? – участливо советовала подруга. – Ну, как наркоз! Первый раз проспишь, а потом оно само пойдет. Еще и понравится!


Маша никак не могла решиться рассказать Зине про тот случай десятилетней давности, только краснела и отмалчивалась.


Аля и Федор Михалыч, оформив пенсию, вдруг резко сдали. С тех пор как упал снег, они почти не выходили из дому. Федору Михалычу ковылять по снегу было несподручно, а Аля мучилась отдышкой и простужалась, стоило ей в мороз показаться на улице. Но они, как и Зина, каждый день вели с Машей один и тот же разговор о замужестве. Аля так же готовила и стирала на всех, и в квартире прибрать успевала до Машиного прихода. А после ужина, когда Федор Михалыч засыпал в кресле перед телевизором, няня Аля начинала теребить Машу.

- А по телевизору показывали, что теперь есть агентства брачные. Вот идешь туда и так прямо им говоришь, мол, квартира у меня есть, а мужа хочу непьющего, чтобы доктор, инженер или лектор какой! Вот, пойди! И проси некурящего, а то я дым уж и на дух не переношу!

- А давай для тебя мужа попросим! – дразнила няню Маша. – Еще скажем, чтоб калым заплатил. Я себе машину куплю!


Как-то возвращаясь с работы, Маша обратила внимание на странную пару: женщина в черной железнодорожной шинели и худенький мальчик в коротковатом зимнем пальтишке и вязаной шапочке. Они вышли из автобуса у самого моста над МКАД. Маша, держась за перила, осторожно спускалась по лестнице, железные набойки ее каблучков звякали на ступеньках. Женщина оглядывалась вокруг, что-то искала, а мальчик безучастно смотрел под ноги. Маша поравнялась с ними.

- Девушка, - окликнула ее женщина, - нам улицу Центральную. Покажете? – она подтолкнула мальчика. - Шагай вперед!


Они, молча, свернули к поселку, мальчик, ссутулившись и не поднимая глаз, шагал чуть впереди. Он пытался спрятать руки в рукавах пальто и отворачивал голову от колючего зимнего ветра.

-Это сын ваш? – спросила Маша, только чтобы что-то сказать, уж слишком тягостно ей было глядеть на ребенка.

- Да нет! - женщина досадливо махнула рукой. – Я сама из Краснодара, проводницей работаю. Поручили его к родне отвезти, ну, приплатили маленько. Я ж не думала, что далеко-то так в Москве добираться придется. Почитай весь день с ним угробила!

- Такой маленький и один! – удивилась Маша. – А родители?

- Ой, да разбежались родители-то! А там еще две девчонки. Ну, девчонок они по одной разобрали, а этого - некуда. Вот, решили к сестре отправить, пускай с ней живет. Я вот чего боюсь, что сестра-то от него откажется, что мне с ним тогда делать-то, а?

- А как его зовут? – тихо спросила Маша, но она уже знала ответ.


Под аханье Альфии и одобрительные взгляды Федора Михалыча Маша сняла с Саши пальто и ботинки, и удивилась его худобе и застиранным школьным брючкам, из которых он давно вырос. Альфия хлопотала на кухне, накрывая к ужину. Проводница, отдав Маше папку с Сашиными документами и рюкзачок с вещами, заторопилась обратно.

- Ну, пока, Саша, - помахала она рукой мальчику, - слушайся сеструху-то, по всему видно, что плохо тебе здесь не будет!


Мальчик молча посмотрел ей вслед, и слезы прочертили дорожки на его худеньком плохо вымытом лице. Маша закатала ему рукава рубашки и повела мыть руки. Потом она усадила его за стол.

- Ешь, Сашенька, гляди какие оладушки пышные, - Альфия поставила на стол блюдо с оладьями. – Вот сметанка, варенье, ты с чем любишь, а малай? 


Саша, не поднимая глаз, тихонько спросил:

- Тетя, а сколько мне можно взять?

- Сколь хочешь бери, пока не наешься! – отозвалась Альфия, и встретившись глазами с Федором Михалычем, покачала головой.


Маша постелила Саше на диванчике возле кухни, и стала наливать ванну. Саша, умаявшись в дороге и наевшись оладий со сметаной, засыпал на ходу. Маша с Алей быстренько отмыли вагонную пыль, и, надев на мальчика старенькую Машину футболку и выцветшие трусики из рюкзачка, довели его до постели. Маша накрыла его, уже спящего старым маминым одеялом.

- Видишь, как хорошо получилось! - басил из своего кресла Федор Михалыч. – И тебе родная душа, и нам с Альфией есть чем заняться. А то мы уже совсем бесполезными себя чувствовали! Завтра пускай отъедается, в субботу ты его в наш универмаг свозишь, одежонку купишь. А в понедельник я с ним в школу пойду. Я уж поглядел, документы все в папке есть, даже табель за вторую четверть положили, выродки!

- Мясорубку мне надо электрическую! – потребовала Альфия. – Ребенок у нас, ему котлеты крутить надо. Федор нас в субботу на машине в магазин отвезет, все сразу и купим. – Она вздохнула. – А мальчик худой, аж прозрачный, голодом, что ли они его уморить хотели, ата-ана!!


Наутро Маша вышла из спальни и нашла Сашу сидяшим на кровати с книгой в руках. Он несмело поднял глаза на Машу.

- Я взял вашу книгу…

- Ты, наверное, читать любишь, - рассеяно отозвалась Маша, открывая холодильник. Она достала сосиски и масло, положила на стол.

- А моя сестра – вы или вчерашняя бабушка? – тихо спросил Саша. - Вы есть будете? А мне тоже можно? Вы меня в детдом отвезете, да? – голос его дрогнул.


Маша повернулась к нему и порывисто обняла мальчика.

- Ты можешь брать любые книги с полки, - заверила Маша брата. – И есть ты можешь когда захочешь и сколько захочешь! Я - твоя сестра и это теперь твой дом!


Машина семья увеличилась, у них появился еще один ребенок. И по-другому быть не могло, потому что так было правильно, и так всегда поступали в семье Маши Марфиной. Альфия велела Саше называть себя бабушкой, а Федора Михалыча дедом. По утрам Маша теперь завтракала с братом, и они вместе шли до моста над дорогой. Маша взбегала вверх по ступенькам, и уже на мосту оборачивалась назад, а Саша снизу махал ей рукой, а потом поворачивал в школу. После обеда он под присмотром Альфии делал уроки, а когда приходила с работы Маша, они все вместе ужинали, потом смотрели телевизор. Саша показывал Маше компьютерные игры, или читал ей книгу, и при этом часто поднимал голову и смотрел ей в глаза, словно проверяя, правильно ли он делает, не рассердил ли он Машу. И у Маши сжималось сердце от жалости к брату. Лишь через несколько месяцев Саша рассказал Федору Михалычу, почему ни отец, ни мачеха не хотели его оставить.

- Она, ну, мама Галя, в супермаркете ворует. Девчонкам в ранец насует всего, а на кассе за какую-нибудь ерунду платит. А я не соглашался, вот она и злилась, и папе наговаривала. А кушать не давала, говорила, что я не заработал. В школе кормили нас на большой перемене, а дома я с ними ел, только если папа с нами ужинал. И мама Галя папе жаловалась, что я у нее деньги ворую. А я только раз взял, когда очень-очень есть хотел. У нас возле дома пекарня была, оттуда всегда так хлебом пахло!  Я… я булку купил… А потом никогда…


Саша заглянул Федору Михалычу в лицо. Глаза у него были испуганные, он уже пожалел, что рассказал деду, - а вдруг дед не поймет, и подумает как папа…

-Деда, ты мне веришь? Я никогда чужого не брал!


Федор Михалыч прижал к себе ребенка, и долго гладил его мягкие волосики на затылке.

- Ну что ты, Сашка, что ты, конечно, верю!


Утром по дороге в школу Саша спросил:

- Маш, тебе деда рассказал про меня?


Маша кивнула.

- Маш, ты меня, пожалуйста, в детдом не отдавай, – попросил Саша. - Я уже по всем предметам четверки получил. Кроме физры. Учитель говорит, что я мало каши ел. А если в детдом, то можно я буду к вам на выходные приезжать?


Машин маленький брат очень боялся потерять, пускай странных, но уже почти ставших родными, и вроде бы, понимающих его, сестры и деда с бабушкой. Вот, вчера дед согласился с Сашиными доводами, которые мачеха и отец обзывали дурацкими! Маша в это утро чувствовала и понимала брата, словно они настроились на одну волну.

- Он все еще боится, маленький, - подумала она. – Бедный, бедный мой братик, я ведь люблю тебя!

- Ага, хитренький, тебя – в детдом, а за бабушкой с дедом кто присмотрит? – улыбаясь из всех сил, вслух спросила Маша. – Мы же семья, на тебя надеемся, помощи ждем. Кто им поможет, если тебя с нами не будет?


Как-то само по себе получилось, что выносить мусор и гулять с Патроном – Сашина обязанность. И мытье посуды после ужина, и пылесос по субботам он взял на себя. Аля и Федор Михалыч не могли нарадоваться на маленького помощника. От родителей Сашиных известий не было, и через год Федор Михалыч разыскал давнего знакомого, который помог Маше начать оформление опекунства.


В один из свободных от дежурства в аптеке выходных дней, Зина Линькова потащила Машу на дачу праздновать день рождения брата. Зинин брат Лешка занимался бизнесом, и имел таких же успешных друзей, с которыми Зина все время пыталась «закрутить по-серьезному». Закрутить пока не получалось, друзья не хотели романов с сестрой друга и партнера по бизнесу, потому что не собирались на ней жениться. Некоторые из них уже были женаты, и жену взяли с крепкими связями, либо с хорошим приданым.


Обычно, праздники на Лешиной даче проходили с размахом, с приглашенными официантами, с музыкантами и фейерверками. Но день рождения Леша обязательно проводил в компании старых друзей, без оркестра и прочего «выпендрежа». Прислуга, наготовив всякой всячины, уходила, а подавала все Зина с помощью подруг. Маша уже бывала на Лешиных днях рожденья, знала его друзей, и в их компании всегда чувствовала себя легко, а потому ездила на дачу к Линьковым с удовольствием. В этот раз к их компании прибавилось трое незнакомых: приехавший из-за границы Лешин друг детства с женой и новый компаньон, директор какого-то завода. Праздновали шумно, веселились без притворства, – все чувствовали себя среди друзей, а потому дурачились в полную силу. К концу вечера, конечно, немного опьянели, даже песни поорали, потом разошлись по спальням.


Маша спала в комнате у Зины, как всегда, когда ночевала у них на даче. В спальне стоял раскладной диван и Маша, после отъезда мамы не любившая делить постель даже с няней Алей, спала с удобствами. Проснулась она рано, еще семи не было, и тихонько, чтобы не разбудить Зину, спустилась вниз. Забежала в гостевой туалет, причесалась и умыла лицо, и, запахнув поплотнее халатик, прошла на кухню. За кухонным столом сидел новый Лешин компаньон. Маше он вчера назвался Михаилом, «просто Мишей», - и уговаривал кого-то в мобильный телефон.

- Ну, малышка, ну сама подумай, как я сорвусь, это же неуважение к людям, я скоро приеду, как только смогу скоро! Я тебе вчера кое-что принес, возьми, в пакете под вешалкой лежит. Да, да, как только смогу!


Миша повернулся к Маше и улыбнулся ей.

- Дочка моя, Наташка! – сказал он, подбородком указывая на телефон. - Не может спать одна, боится. Два года назад к нам на дачу залезли подонки какие-то, напугали ее. Он сунул телефон в карман.

- А сколько ей лет? – спросила Маша. Спросила она из вежливости, чтобы как-то поддержать разговор. Ей совсем не была интересна чужая девочка, да и Миша этот не заинтересовал ее совсем. Она вчера даже не разглядела его.

- В прошлом месяце шесть лет минуло, - вздохнул Миша. - А боится, как маленькая все равно. Матери у нас нет, бабушек тоже. Вот поговорить с ней по-дружески и некому. Женщина приходит по хозяйству помочь, еще уборщица раз в неделю, а ребенку человек нужен, мать, друг, что ли. Вы понимаете?


Он взглянул на Машу печальными глазами и улыбнулся теперь как-то жалко, словно хотел извиниться, что рассказывает ей о своих проблемах. Маша кивнула и впервые внимательно посмотрела на Мишу.

- Я стараюсь по-вечерам дома быть, не хожу никуда без Наташки. К Леше вот приехал, выпили, домой побоялся ехать, а она скулит как собачонка. На втором этаже в гардеробной запирается, и там на диванчике спать ложиться. Только все равно не спит!


Миша вздохнул, спрятал телефон.

- Я, наверное, поеду, не могу здесь оставаться, когда Наташка там одна мается. Вы, Машенька, передайте, пожалуйста, Леше и Зине, что я уехал по семейным обстоятельствам. Ну, и благодарность мою за вчерашний вечер, – чудесно посидели, давно я так не отдыхал! – Он направился к дверям, но у выхода в коридор обернулся и снова улыбнулся Маше.

- Лешка-то меня пригласил, чтобы с Вами, Машенька, познакомить! Жаль, что я уезжать должен, вы мне очень понравились… Может быть увидимся на той неделе? – с надеждой спросил он, но глянув на удивленное Машино лицо, пробормотал. - Хотя, кому я с моими проблемами нужен, с багажом таким!


Маша еще не успела до конца осознать, что Миша ей рассказал, но картина уже стояла у нее перед глазами: темная гардеробная и диванчик, на котором закуталась в одеяло одинокая маленькая девочка, не нужная никому, кроме отца. А отец крутится весь день, обеспечивая такой важный, по его мнению, уровень жизни для дочки Наташи. Миша уже был возле лестницы, когда Маша сказала в пустоту кухни:

- Я сейчас оденусь и поеду с вами! - и метнулась к выходу в коридор. - И не вздумайте без меня уехать! – бросила она, протискиваясь мимо удивленно глядевшего на нее Миши.


Маша взлетела на второй этаж, стараясь не шуметь, влезла в джинсы и свитерок, затолкала в сумку пижаму и, оставив в ванной косметику, босиком и с носками в руках сбежала по лестнице в холл. Миша пододвинул ей стул и снял с Машиного локтя болтающуюся сумку. Маша натянула носки, всунула ноги в сапожки, и нашла в куче одежды свою шубку.


Машина, простоявшая всю ночь на морозе, была просто ледяная.

- Давайте подождем, пока машина прогреется, - предложил Миша, заведя мотор, - подогрев сидений минуты три займет.

- По дороге согреется! - отрезала Маша, забираясь в машину.


Она не могла понять, что гнало ее в этот незнакомый дом. Одиночество девочки Наташи, когда множество взрослых вокруг нее взяли на себя все хозяйственные заботы и ребенок ни в чем не нуждается? Мысли о брате, который до сих пор не верит, что ему всегда дадут поесть, или о сестрах, которых она, скорее всего, никогда не увидет? Воспоминания о той девочке, которая смотрела вслед грузовику, увозившему маму в новую жизнь, в которую ее, Машу, не позвали?


Всю дорогу они молчали. Маша исподтишка рассматривала Мишины руки, его резко очерченный профиль и утреннюю щетину, проступившую на щеке. У Миши были темные прямые ресницы, широкие брови, крупноватый нос, но черты лица очень гармонично сочетались с темными глазами, а коротко подстриженные волосы открывали сильную шею. Маша отчего-то подумала, что такой Миша понравился бы няне Але.


Машина заехала в гараж, Миша заглушил мотор.

- Маша, вы только не обижайтесь, если Наташка к вам не пойдет! - Миша старался не смотреть на Машу.Ладно? Она, - он подыскивал правильные слова…

- Она – ребенок! – сказала Маша. - Пойдемте!


Девочку они нашли в гардеробной на втором этаже. Она спала на коротком диванчике, и худенькие ножки трогательно торчали из-под полосатого мужского халата, укрывавшего ее с головой. Миша осторожно взял дочку на руки и понес в спальню. Маша подняла с пола маленькие розовые тапочки, и тихонько пошла за ними. Уложив девочку, они спустились на кухню. Миша стал передавать ей тарелки и контейнеры из большого холодильника, Маша ставила все это на круглый кухонный стол. Они поели, потом долго пили кофе и ели конфеты из большой коробки. Маша рассказывала про свою работу, Миша говорил о своем бизнесе. Потом они обсуждали новые фильмы, потом перешли на экранизации и стали говорить о книгах. Маша никогда не говорила с незнакомым мужчиной так много и так легко. И в какой-то момент она подумала, что Федор Михалыч мог бы говорить с Мишей о политике, ругать левых и правых, спорить и доказывать, что нужно все изменить или, наоборот, поддержать.


Миша чистил Маше апельсин, разбирая его на дольки, когда в кухню вбежала Наташа, бросилась к отцу и, забравшись к нему на колени, спрятала лицо у него на груди.

- Познакомься с Машей, Наташа! - попросил Миша. – Маша приехала к тебе в гости, она давно хотела с тобой встретиться.

- Не буду! – голос девочки звучал глухо, она уткнулась лицом в Мишину рубашку. – Не хочу Машу, пусть она уйдет!

- Наташа, как тебе не стыдно! – начал Миша, но Маша положила руку ему на плечо.

- Не надо, Миша, не ругайте ее. Она сама поймет, что ей не за что на меня сердиться. – Маша погладила спутанные волосики девочки. – Приезжай ко мне в гости, Наташа. У меня есть … Тут Маша остановилась и стала соображать, что же у нее есть такое, чтобы заинтересовать ребенка.

- У меня есть сосед, Федор Михалыч, он мне как отец. У него много медалей и даже орден есть, и еще у него есть собака, большая и мохнатая. Очень умная собака, все понимает, знает все команды. Придешь к нам, мы с тобой пойдем в парк с собакой гулять.


Наташа засопела у Миши на коленях, потом из-под спутанных волос на Машу глянул внимательный глаз.

- А как зовут собачку? – шепотом спросила она.

- Зовут Патрон, это собака-мальчик, - Маша снова погладила Наташины волосики. – А еще у меня есть брат Саша, ему уже десять лет. Вы с ним сможете вместе играть! И няня Аля с нами живет. Она такие сладости делает замечательные! Ты чак-чак когда-нибудь ела? А пирожки с яблоком любишь?

- Люблю, – прошептала девочка. – И с грибами люблю.

- Ну, вот я попрошу няню Алю, и она нам спечет! – Маша протянула девочке руку. – Давай, Наташенька, пойдем к тебе в спальню оденемся, причешемся и будем завтракать.


Маленькая Наташина ручка потянулась к Маше:

- Пойдем, - прошептала девочка.


Миша с Наташей отвезли Машу домой уже под вечер. Наташа долго махала ей вслед рукой в розовой варежке.

- Случилось что, а кызым? – Спросила Машу Альфия. – Светишься вся! Может, влюбилась в кого?

- Да, - рассмеялась Маша, - влюбилась! В маленькую девочку Наташу!


Федор Михалыч внимательно посмотрел на нее и проворчал себе под нос:

- Ну, слава Б-гу!

Аля и Федор Михалыч весь воскресный вечер шептались на диване перед телевизором, а Маша с Сашей сидя друг против друга играли в морской бой. Спать Маша ушла рано, и перед сном подумала, что нужно купить грибов, потому что Наташа любит пирожки с капустой и грибами, а Аля их так замечательно печет.


Назавтра Миша позвонил к ней в аптеку.

- Машенька, я хочу пригласить тебя к нам на ужин, - сказал он. – Я заеду за тобой после работы. Все будет готово к нашему приходу, посидим немножко, поговорим. Наташа будет рада. Никого посторонних не будет, только семья, - уверял он.


Маша, конечно, согласилась.


Во время перерыва она купила для Наташи диск с мультиками, а себе розовый шарфик, чтобы немного оживить серый свитер который надела на работу. Миша подъехал к концу рабочего дня, зашел за ней в аптеку и, под довольное хмыканье Зины, под руку свел Машу с обледенелых ступенек.

- Знаешь, Маша, - говорил Миша, медленно продвигаясь к выезду на МКАД, - я в бизнесе с начала девяностых. У меня уже чутье, как у собаки, выработалось. Только открою документы, - уже знаю, будет толк или пустышка. И решения принимаю враз. Самые лучшие решения приходят спонтанно!


Маша больше молчала и всю дорогу смотрела на Мишу, слушала его голос, рассматривала его руки в голубоватых манжетах, лежащие на руле, принюхивалась к его одеколону. Подумала, что носки у него, наверное, не могут быть мокрыми от пота. Еще подумала, что и руки у него не потеют.


Открыв дверь гаража, Миша пропустил Машу вперед. Из кухни слышались голоса и звенел смех Наташи.

- Ты же сказал, что будут только свои! – удивилась Маша.

- Так и есть, - сообщил ей в спину Миша, - семья, только семья!


На кухне в кресле сидел Федор Михалыч в нарядном свитере, который они с Альфией не давали ему носить каждый день, и берегли для торжественных случаев. У ног его примостился Патрон, а рядом с собакой на полу сидели Наташа и Саша. Наташа старательно повязывала псу бант, сделанный, как показалось Маше, из Мишиного галстука. Альфия, в нарядных бусах из медных монеток поверх парчового платья, которое надевала последний раз к Машиному выпускному вечеру, примостилась за столом.


Пахло сдобой и Алиными яблочными пирогами.

- Маша! Папа Машу привез! – заверещала Наташа. – Маша, смотри, как дедушка научил Патрона кланяться!

- Маша, у Наташки такие книги! – перекрикивал девочку Саша.

- Кызым, - перебивала няня Аля, - ай, какая девочка у нас хорошая, сладкая, золотая, матур! Садитесь, дети, кушать будем, чай пить будем.

- Семья, - прошептала Маша, глядя на Мишу, - только семья!

- Балаларыбыз! - подтвердила Альфия, положив руку Федору Михалычу на плечо, и улыбаясь Маше и Мише.

 

И опять семья Маши Марфиной увеличилась. И это было правильно, потому что маленький человек растет, а с ним должно увеличиваться и его одеяло. Добавляются новые лоскутки – красные, зеленые, синие – лишь бы не нарушалась общая картина: тепло, уютно и радует глаз яркими красками каждого лоскутка.

 

 

 

 

 

 

 

Поделиться в социальных сетях


Издательство «Золотое Руно»

Новое

Новое 

  • 18.11.2021 16:40:42

    Леонид Подольский. Пьеса "Четырехугольник" ("Драматургия")

    "...В общежитии спрятать было негде, все под негласным контролем. Уж что под контролем, знал, и все знали, самые глупые и те догадывались… Оттого сам – на мелкие кусочки. Черновики… все. Долго помнил наизусть… И потом много раз руки просились к перу. Серебряный век, революция, эмиграция, Париж – все не так, как в учебниках. Дон Аминадо, граф Толстой, Бунин, Цветаева с ее роковой судьбой, Мережковские… И по эту сторону: Ахматова, Гумилев, Мандельштам, Пастернак, Блок… Так и не написал ни строчки. Все в себе. Ждал. О колхозах писал, о коллективизации. А чего ждал? А какие..."

  • 13.11.2021 19:20:00

    Людмила Саницкая. ""Роман Леонида Подольского "Инвестком" (рецензия)" ("Критика. Эссе")

    "Пятый роман Леонида Подольского продолжает социально ориентированную. яркую, объёмную прозу писателя, создающего художественный портрет общества в период кризиса всех его ценностей. Аналогия между образом главного героя и личностью автора вполне закономерно возникает с первых страниц книги: лишь тот, кто прошёл через безжалостные жернова дикого российского капитализма, может так точно, детально и беспощадно по отношению и к герою, и к себе, рассказать о муках и мерзостях системы всевластия денег..."

  • 12.11.2021 17:58:00

    Владимир Пахомов. "Крест на высоком берегу" ("Проза")

    "О восстании староверов на севере Прморья 1932 года написано много, и Читатель легко может найти эти мвтериалы. Настоятельно рекомендую Вам книгу А.М.Паничева “Бикин. Тайга и Люди”. Я же попробовал в художественной форме донести до Вас свидетельства очевидцев, а также мои воспоминания о пребывании в местах, до сих пор хранивших следы тех трагических событий... "

  • 11.11.2021 22:01:00

    Павел Максимов. "Стихотворения (публикация №1)" ("Поэзия")

    "В стране с холодными сырыми городами И запустение, и тлен. Выносят мёртвых из угрюмых зданий, И к лучшему не видно перемен. Дождь моросит, печаль и тучи. О солнце знать немногим здесь дано,- Какой- то остров невезучий, Да понедельники одно..."

  • 10.11.2021 19:23:00

    Владимир Спектор. "Из всех искусств важнейшее- умение делать деньги" (рецензия на роман Леонида Подольского "Инвестком") ("Критика. Эссе")

    Леонид Подольский написал очень честную и грустную книгу. Её можно назвать энциклопедией риэлтора, а можно – энциклопедией нынешней жизни, где всё продается и покупается, где нет друзей, а только партнёры, клиенты и конкуренты, которых можно (и даже нужно) обмануть и подставить, где каждый – только сам за себя. В этом объёмном и подробном повествовании (что может считаться как достоинством, так и недостатком) приоткрыта дверь в мир дикого бизнеса середины 90-х и начала 2000-х годов, вернее, той его части, которая занималась риэлтерством, расселением огромного количества «коммуналок» в центре столицы, получая на этом невероятно большую прибыль. Это было время между ушедшим в небытие социализмом и так и не освоившимся капитализмом, главный эпитет к которому остался с тех лет неизменным – нецивилизованный.

  • 08.11.2021 4:36:00

    Юлия Сафронова, Стихотворения (публикация №1) ("Поэзия")

    в летнем моём гардеробе худи sportif сникерсы сеткой розовый шоппер и карта тройка только дожди как излюбленный аперитив дожди и только перед уже обозначенным зноем вишневым внутри каждого дня: там июньские поместились лето кино и книги часа на три перед рассветом с которым я породнилась

Спонсоры и партнеры