Сразу оговорюсь, что писать профессиональные рецензии я не умею, но попытаюсь как смогу передать свои читательские впечатления. Многие сцены впечатались в память, многое задело за живое, отозвалось болью за страну. О чём бы писатель ни писал — это всегда сводится к размышлениям о судьбах России, об эпохе, её прошлом и будущем. Вспоминаются строки Владимира Соколова: «Всё у меня о России, даже когда о себе». Вот и в этой книге, в первой её повести «Над вечным покоем», герой – от рассказа о своих мытарствах по кругам больничного ада переходит к воспоминаниям о детстве, родителях, одноклассниках, однокашниках, друзьях и бывших любимых – и их судьбы, экскурсы в прошлое переносят нас в давние годы, в прежние времена, которые многие ещё застали.

 

«Он был очень непрактичный и несоветский. Некомандный игрок. Не конформист. Он не стал миллионером и большим политиком – не повезло, да, наверное, и не было шансов; чем выше, тем сильнее толкались локтями. Да, вверх-вниз, как на американских горках; он всю жизнь стремился к вершине, но не дошел. Слишком непроста оказалась дорога, с препятствиями на каждом шагу. А он слишком поздно стал разбираться в людях, очень долго оставался идеалистом...

Он рос в несвободной стране и в конечном итоге все сложилось не так уж плохо. Многие тонули, спивались, кто-то умер молодым, так и остался на мели, а он – выплыл. Высоко взлетел в девяностые, но, увы, ненадолго. И все равно, он никогда не мог считать себя неудачником. Просто всегда хотел большего...»

 

Это то, что автор поведал нам о себе, пытаясь осмыслить и оценить прожитый путь. Но мы узнаём о нём гораздо большее из тех картин и сценок жизни, что открываются перед его мысленным взором в городе детства и юности.

Вот его школа, где он учился до 6 класса, оживающие лица учеников и всплывающие в памяти их истории…

 

«В другой раз – это было время, когда Хрущев повсюду внедрял кукурузу и обещал перегнать Америку по производству мяса, молока и масла – как-то на перемене Рудометкин нарисовал на доске бегуна, очень похожего на Буратино, чей длинный нос купался в луже, и подписал: «перегоняет Америку». Дело вышло политическое, разгорелся скандал, Рудометкина водили к директору и вызвали в школу отца. Отец у него был майор, летчик, очень крупный и немолодой человек с орденами, отчего-то, запомнилось, он был в плащ-палатке – он долго молчал и багровел, а потом подозвал к себе Толика, влепил ему оплеуху и за волосы вытащил в коридор. После этого случая отец Рудометкина часто приходил в школу и проводил беседы, рассказывая про могучую, непобедимую Советскую армию. Что именно он рассказывал, Александр давно не помнил, старший Рудометкин говорил скучно, по трафарету, в памяти остался только один его возглас: «Мы за мир! Наша армия никогда ни на кого не нападала! Никогда! Если кто-то не согласен, приведите мне хоть один пример». Все молчали, все, наверное, были согласны. И он, Саша, он тоже молчал. Он знал, что нельзя возражать. Но не только… Лишь несколько недель спустя он сообразил: Венгрия, всего несколько месяцев назад. Восстание венгров назвали контрреволюцией и расстреляли из танков. И потом, по мере того как он взрослел и шли годы, этот список все больше пополнялся и он всякий раз мысленно возражал Рудометкину-старшему».

 

Как, увы, всё повторяется в истории. Вот ещё один жуткий случай, который просто врезается в память. Я процитирую, своими словами такого не перескажешь.

 

«… Как-то с Сашей Ченцовым по заданию пионервожатой они ходили к участнику Гражданской войны. Участник давно был старик, невысокого роста, седой и поджарый, он жил в таком же точно доме со ставнями, с темноватыми комнатами, как Уманские, когда только приехали в Ставрополь. Жена старика поила их чаем с вареньем, это была очень приветливая и ласковая старушка, а он – увлеченно рассказывал. Гражданская война и братоубийство – это были главные события в его жизни (в Отечественную он служил где-то в тылу) и оттого старик, вспоминая, волновался, вскакивал, начинал расхаживать по комнате, жаловался, что к нему очень редко приходят и он начинает забывать. – «Хорошо бы, чтобы кто-нибудь записал, - мечтательно говорил ветеран. – Я писал в Союз писателей, они обещали, вот уж три года, а все не идут». Время давно стерло детали, однако Александр хорошо помнил, как старик снял со стены шашку и ласково погладил клинок, поцеловал: «вот она моя любимая, сколько раз выручала. Один замах, - он замахнулся и медленно опустил шашку, - и нет головы! Очень здорово рубались, страшно, - с детской улыбкой вспоминал он. – Помню, как катились головы под ноги коней. Голова, бывало, мертвая, без тела, а глаза смотрят. Подмигивают… Или, бывало, смотришь, конь скачет, а на нем всадник без головы. Это как у этого…» - «У Майн Рида», - подсказал Саша Ченцов. – «У него, да… У него… Под Кромами мы страшно рубались, под Орлом…

А как-то рубались, и прямо против меня оказался сводный брат. И я его… того… зарубил… Он белый, я красный, буденовец… Если б не я его, он бы меня… Он был старше. В детстве вместе играли. А когда я был маленький, он меня нянчил. Его отец умер, мать вышла за другого… Матери я ничего не сказал. Если б сказал, она бы меня прокляла.

Александр учился в шестом классе и у него не возникло вопросов. Он аккуратно все записал, пионервожатая была очень довольна, и его заметку поместили в стенгазету. Но вот сейчас. Зачем? Во имя чего они убивали друг друга и потом еще хвастались? Брат –  брата!? Что за каинова страна?! Тут не только классовая борьба, тут что-то иное, звериное. Кто-то поманил их пальцем, пообещал невесть что и они поверили, пошли – воевать, убивать. И за это их называли героями! И ведь никогда не покаялись… Не пожалели… Будто это норма…»

 

Тогда, в 6 классе, у ребёнка не возникло вопросов. Они возникли потом. Но...

 

«Александр ничего не сказал. Он давно научился молчать. У него был богатый опыт прошлой жизни. В годы перестройки он открылся, но потом опять замолчал. Говорить стало некому, не с кем, не для чего. Все неуклонно возвращалось на круги своя».

 

И тем не менее – эта книга, да и многие предыдущие – что это, как не ответ на многочисленные проклятые вопросы истории, ответ мужественный и честный.

 

Что ещё запомнилось и зацепило. Как Александр вспоминает университет, где учился, защищал диссертацию, вспоминает теневые стороны советской науки, жестокие и ненужные опыты на собаках.

 

«Это были бессмысленные исследования, не нужные никому, кроме самих  диссертантов. Липа. Жаль было загубленных ради этой ложной науки собак, но он старался об этом не думать. Что собак жалко, что это преступление, это к Александру пришло позже и, чем дальше, тем больше он испытывал раскаяние. В Советском Союзе существовало примерно сто мединститутов и еще несколько десятков НИИ и везде, везде, делали опыты на собаках. И никому не приходило в голову, что собак жалко. Да если бы и приходило?! Ведь и людей не жалели ни на войне, ни в мирное время! А как содержали собак?! В темном сарае, на цепи, и кормили только раз в сутки – для этого существовала специальная работница, вроде санитарки. Иногда она болела и тогда собаки по нескольку дней оставались некормлеными. Александр пытался кормить, но чем? Как? Голодные собаки дрались из-за каждого куска и, глядя на них, сердце обливалось кровью. Это был обыкновенный садизм, собачий Освенцим! Далеко не у всех выдерживали нервы. Но, главное, ради чего? Человечество от этой «науки» явно ничего не приобрело. В самом деле, ведь не было ни нужных приборов, ни чистых реактивов. Советская промышленность не выпускала. Да если бы и выпускала – даже если бы анализы были точны (а ведь в это время в Советском Союзе лаборатории в больницах сплошь и рядом врали, и это при простейших исследованиях у профессиональных лаборантов; до тех пор врали, пока не стали закупать на Западе высокотехнологичные анализаторы, но это уже в другое время), то тут, при жесточайшем стрессе, анализы просто не могли быть верны. А сами модели, то есть искусственно вызванные болезни?! Вся советская физиологическая наука, вся провинциальная наука, ну, пусть не вся, но очень значительная ее часть – вся она была одна большая туфта. Туфта! Если идея исследования высосана из пальца, а моделирование некорректно, какая разница, насколько точны анализы? Однако, требовались результаты! И приходилось подгонять! Уж на кафедре точно. Иначе – на выход. Все это знали, все  понимали, но молчали, старались об этом не думать, делали вид, потому что ничего изменить было нельзя – и гнали свои диссертации. Наука! Советская наука! Советские люди постоянно были вынуждены, привыкли молчать. Лгать. Скрывать свои мысли. Приспосабливаться. Вся система была построена на большой и маленькой лжи...»

 

И опять отважная попытка нелицеприятного взгляда на привычные всем явления, взгляда в самую суть, подобно хирургу, вскрывающему гнойник скальпелем.

 

«В последние годы Александр много размышлял и пришел к выводу, что жестокость к животным – это было продолжение жестокости к людям. Когда миллионы были убиты в лагерях, когда людей не жалели на войне, когда человек служил лишь маленьким винтиком, а «пролетарский гуманизм» требовал уничтожить любого, кто мыслил иначе, тут не до кошек и собак. И он тоже. Он не любил советскую власть, догадывался, что советское – это смесь коммунистической утопии, мессианства, имперства, лицемерия, русской системы и безразличия к человеку (только сформулировал он все это много позже), но – он сам во многом был советским. Яблоко от яблони недалеко падает. Невозможно было не заразиться, только он долго это не осознавал».

 

Он не щадит и себя в этих внутренних разборках:

 

«С одной стороны, он знал и не заблуждался, но, с другой, не слишком задумывался. Он хотел заниматься наукой, хотя, какая там наука? Он мечтал. Вот мечтательность его и подвела. Он оказался склонен к самообману. Много раз в жизни обманывал себя. Шел не за реальностью, а за мечтой. За выдумкой. За миражем. Увы, в этой жизни слишком часто он не был реалистом...»

 

(Эта его привычка идти за мечтой, за миражом, отличает к слову сказать, и другого  героя повести, столичного редактора журнала из повести «Четырёхугольник»).

 

И ещё два эпизода не могут не потрясти в повести  «Над вечным покоем». Первый – это расстрел фашистами 34 тысяч евреев во время оккупации Ставрополья в 1942 году, факт, впоследствии замолчанный властями города.

 

«Мы собрали очень сильный преподавательский коллектив, много профессоров, - с гордостью рассказывал Могильницкий. – Доцент Майзелиш, профессор Полонская, профессор-патофизиолог Боскар, профессора Бриккер и Шварцман из Днепропетровска. Все они погибли. Часть сотрудников-евреев немцы захватили во время эвакуации в Пятигорске, других здесь, в Ставрополе. Всего было убито тридцать три сотрудника института, все евреи, в основном профессора и доценты. А в целом на Ставрополье, я специально занимался этим вопросом, это большая государственная тайна, –  сообщил он с сарказмом, –  по моим подсчетам было убито до тридцати пяти тысяч евреев. Я тоже должен был погибнуть. Я до последнего занимался эвакуацией, но я вытащил счастливый билет...

Никто, – да, почти никто, не знает и не помнит. Это как государственная тайна. После войны Эренбург и Гроссман собрали материал и подготовили «черную книгу» о геноциде евреев. Набор этой книги рассыпали в издательстве, строжайше запретили издавать эту книгу. Распорядились «не выпячивать страдания евреев». «Над Бабьим яром памятников нет. Крутой обрыв, как грубое надгробье».

Каждый человек – это целый мир. Каждая смерть – это великая потеря. Но тут  34 тысячи – и ни одного звука. Ни слова, ни памятного знака. И в институте – ничего. Будто мы прокаженные…»

 

Изменится ли хоть что-то в Ставрополе после обнародования этих фактов в книгах Подольского? Появится ли памятник, стела, мемориальная доска, улица, названная в память 34 тысяч расстрелянных горожан? Сомневаюсь…

 

И второй эпизод произвёл на меня сильное впечатление – это история двоюродной сестры жены Александра Ольги и её мужа, попавшего в чеченский плен.

 

«А вначале была Чеченская война. Она прогромыхала далеко, почти не затронув Москву. Отдельные теракты не в счет. Александр с Ириной ее по-настоящему не заметили. Они сидели у телевизоров – слушали Светлану Сорокину и Евгения Киселева, читали газеты и книжки правозащитников, возмущались жестокостью военных и полевых командиров и – забывали. Это была не их война. На ней убивали не их, а каких-то незнакомых, чужих людей.

Это была очень неоднозначная война, где борцы за независимость легко превращались в бандитов и террористов, а радетели конституционного порядка в палачей и воров. Слишком много было тайного, неизвестного, темного в этой войне. Кто продавал чеченцам оружие? Чем занимались спецслужбы? Что происходило с мирными жителями? С чеченцами? С русскими? За что умирали российские солдаты в этих чужих горах? Боролись с терроризмом? Но терроризм – это ответ, это месть растревоженного роя, своего рода кровная месть, это оружие слабых и угнетенных. Чечня – это была закрытая зона беспредела, как десятилетием раньше Афганистан. Это бесконечная война с долгими перерывами».

 

Ольга родилась в Грозном в начале 50-х, когда это был совершенно русский город, где мало что напоминало о высланных тогда чеченцах. Однако к 80-м годам многое изменилось.

 

«Уже при ней и при ее семье происходили знаменитые беспорядки, шла постепенная чеченизация, русских и всех других медленно выдавливали из Чечни, перекрывали кислород, и – при них Чечня провозгласила свою независимость. К восстанию дело шло постепенно – чеченцы ничего не забыли и не простили свою депортацию, – этот процесс резко ускорился при Горбачеве, умные люди уезжали из Чечни с начала 80-х. Ольга с мужем – они оба работали журналистами – за несколько лет до Первого Чеченского национального съезда и последовавшего за ним дудаевского мятежа решили уехать из Чечни, но не успели: тысячи русских почти одновременно устремились на выход. Квартиры чуть ли не в миг обесценились. Чеченцы – они никогда не были слишком смирными, – а тут очень быстро стали агрессивными. Молодежь собиралась группами, угрожала, задирала русских, приставала к девушкам, криминал зашкаливал, стало ясно, что житья не будет. Сначала тихо уезжали, по одному, по двое, но очень скоро это превратилось в паническое бегство. Спасти себя, детей... Они уже складывали вещи, но муж Ольги все еще работал. По заданию редакции Алексей поехал в соседний район, это была его последняя командировка, он мог отказаться, но ехать было некому, а у него много знакомых среди чеченцев, и ехал он не один, но это его не спасло...»

 

Алексея похитили по дороге, взяли в плен, несколько месяцев его держали в яме, избивали, требовали выкуп – десять тысяч долларов и квартиру в Грозном. Жена продала квартиру, купила захудалое жильё в Пятигорске, куда переехала с детьми, собрала что смогла по знакомым. Алексея выпустили, но он вскоре умер от инсульта, не вынеся истязаний плена.

 

«Ольга с Алексеем никогда уже не вернулись в Грозный. Город после войны стал мононациональным. И только одно утешало Ольгу: их бывшая квартира похитителям не досталась. Дом, где они раньше жили, федеральная авиация разбомбила во время Первой чеченской войны. Весь Грозный лежал в руинах».

 

И сколько таких трагедий, невидимых миру слёз предстаёт перед нами на страницах этой повести! И из всех этих частных историй, маленьких трагедий слагается большая трагедия огромной страны...

 

«По молодости Александр об этом не думал, но сейчас ему пришло в голову, что проезд Ушинского представлял собой некую микромодель, усредненный  срез огромной страны, где сосуществовали, хотя и сильно не любили друг друга, те, кто писали доносы и те, на кого писали, бывшие вертухаи и бывшие зеки; очень разные люди жили рядом, приспосабливались друг к другу и старались не слишком задумываться. Вот Ада Михайловна, в первые годы она жила с матерью, потом осталась одна. Дом у нее был хороший, ухоженный, и она приветлива и красива, так что никто ничего не подозревал – только в конце семидесятых она рассказала маме, что когда-то училась и вышла замуж в Ленинграде, но мужа вскоре арестовали и расстреляли, шили шпионаж в пользу Финляндии, а ей пришлось срочно уехать. А если бы не уехала, то, скорее всего, взяли бы и ее и отправили куда-нибудь в Казахстан. В Ставрополе она работала учительницей и очень долго скрывала про мужа. Или медсестра, которая работала в той же больнице, где папа. Все знали, что у нее давно сидит муж. Ей предлагали развестись и снова выйти замуж, но она отказывалась и ждала. В конце пятидесятых он вернулся – это был рано постаревший, седой и изможденный человек, грек по национальности, дядя Юра, который 15 лет провел в лагерях «за троцкизм». Он был болен туберкулезом и через несколько лет умер. Еще Ивановы, муж и жена. Они были бездетные, всегда ходили вдвоем и непрерывно курили. Супруги много лет провели в лагерях, освободившись, построили дом из шлакобетона под шиферной крышей и через несколько лет почти одновременно умерли от рака. И – Худяковы. Худяков, немолодой болезненный мужчина, точно сидел, а вот насчет его жены Александр не помнил. Вернувшись из лагерей, Худяковы родили сына Сергея и – тоже вскоре умерли. Это все были политические...»

 

Ещё недавно нам казалось, что всё это злосчастное наследие прошлого позади, что мы преодолели культ личности упыря и к старому возврата больше не будет… Увы. Судьба опять посмеялась над нашими наивными ожиданиями.

 

Вспоминается Булат Окуджава:

 

Я живу в ожидании краха,

унижений и новых утрат.

Я, рождённый в империи страха,

даже празднествам светлым не рад…

Его счастье, что уже умер. Сейчас бы он, пожалуй, был бы объявлен ино агентом. Спасался бы в своей Грузии…

 

Ребята, нас вновь обманули,

опять не туда завели.

Мы только всей грудью вздохнули,

да выдохнуть вновь не смогли.

 

Мы только всей грудью вздохнули

и по сердцу выбрали путь,

и спины едва разогнули,

да надо их снова согнуть.

 

Ребята, нас предали снова,

и дело как будто к зиме,

и правды короткое слово

летает, как голубь во тьме.

 

Вот и Ваше слово правды — как тот голубь во тьме...

 

Мне близки многие Ваши наблюдения и постулаты, в частности, как легко перекрашиваются в верующих недавние атеисты:

 

«Виталий всегда был тихий, себе на уме. А в тихом омуте черти водятся. Как-то Александр заметил у него на груди крестик. Он поинтересовался и Виталий начал путано объяснять, что Христос, мол, пожертвовал жизнью за человечество. Да не верил он ни в какого Христа. В свое время он был атеистом, как все, а теперь из него, как из воска, лепила верующего жена. А уж она – конформистка первостатейная, такие – везде приспособятся, везде поменяют кожу…»  

 

Среди верующих всё меньше искренних идеалистов и философов, всё больше формалистов, конформистов и карьеристов.

 

А из рассказов больше всего меня впечатлили «Пленум ЦК» и «Вялотекущая шизофрения», похожие на исторические анекдоты. «Всё это было бы смешно, как бы не было так грустно...» И гнусно.

«Пленум ЦК» напоминает нам о волюнтаризме Хрущёва с его классическим «догнать и перегнать Америку!», о том, как рьяно тут же бросились выслуживаться и выполнять идиотские распоряжения местные начальники («заставь Богу молиться...»), и к каким трагикомедиям это привело.

 

«Виктор Михайлович не знал, что делать со старыми подшивками газет.

Везти их с собой в Москву невозможно, да и зачем? Что станет он с ними

делать – разве что показывать знакомым? – но, главное, где хранить? Но

и сжечь – не поднималась рука. Это было прошлое, не такое далёкое ещё,

но тёмное, страшное, забывать о котором нельзя, потому что прошлое не

умирает бесследно, а незаметно, по капле, перетекает в сегодняшний день...

 

В своей квартире, даже если бы имелось свободное место, он не стал бы хранить эту раритетную рухлядь. Старые газеты и книги вызывали у него смутное беспокойство, порой казалось, вопреки всякой логике, что на их страницах могут ожить привидения. Недаром ночью Виктор Михайлович плохо спал, словно поток времени отнёс его назад, в прошлое, которое он не застал или не помнил, – во сне он видел призраков, кричавших: «Смерть им! Смерть предателям! Смерть космополитам!..»

Нервы, – подумал Виктор Михайлович. – Нервы совсем расстроились.

Мама… папа… эти газеты, дело врачей… Вроде поезда уже готовили… – папа когда-то рассказывал, что в доме на всякий случай многие годы лежал мешочек сухарей…

…Виктор Михайлович набрал номер краевой библиотеки.

– Старые газеты у нас есть. И собрания сочинений Сталина тоже, – услышал он приятный, спокойный женский голос. – Но приносите. Сталин, знаете, в

последнее время очень востребован».

 

Ну и второй рассказ, «Вялотекущая шизофрения» – история, случившаяся в начале 70-х в аспирантуре медицинского института и в местной психбольнице. Причём персонажи того и другого заведения как-то подозрительно время от времени менялись между собой местами… Рассказ просто потрясающий,  достигающий уровня сатиры Чехова и Щедрина. До боли узнаваемые реалии, термин «карательная психиатрия», пескариный страх пискнуть хоть слово правды, от чего в нашей вотчине хорошо научились лечить.

 

«Как раз недавно состоялось закрытое партийное собрание. Только что такое закрытое партийное собрание в провинциальном городе, где все всех знают? Вышли с собрания, зашли в кафе и… По секрету. Так что через день-два знали уже все. Свой круг. Исключали из партии доцента Маренсиса. Бывшего то есть доцента. Уволился и подал документы на выезд. Но вот ведь уволился, а в партии остался, из партии уволиться нельзя. Будто бы по-прежнему верен идеалам. И отвергает сионизм. Хотел тихо, но не вышло. Татьяна Васильевна в первых рядах: «Вы родину Пушкина и Льва Толстого, страну Гагарина решили променять на чечевичную похлебку наших врагов. И не стыдно вам? Не стыдно? Долго же вы скрывались под личиной».

 

«Человек был осторожный и правильный – по-советски правильный, – дело врачей пересидел в психбольнице, до психиатров не дошло, но испуг остался. Вот Адольф Маркович и отнес эти тетрадки. Из Крайкома их переправили в Большой дом, так называли местный КГБ. Похоже, там тоже перепугались, ничего подобного в тихой провинции не видели с самой войны. Ничего, ничего. Ни шпионов, ни диверсантов с самой высылки карачаевцев. Разве что, я еще учился в школе, судили немецких пособников. Машина была уже не та, не сталинская, возможно, хотели даже замолчать,

не портить отчетность, согласовывали с Москвой, но постепенно ситуация вышла из-под контроля. Состоялось партсобрание, и те самые врачи, что еще недавно с ажиотажем передавали тетрадки, все дружно стали осуждать».

 

– Что у вас там? Говорят, он не один? Собирались, обсуждали. Целая группа. Это же надо такое написать. И как земля после этого носит? С ума, что ли, сошел? В нашей стране такое мог написать только сумасшедший.

– Ищут, с кем он еще, – охотно подтвердил Дзачковский. – Больные люди. Это, я не исключаю, индукция. Среди больных встречаются всякие: и с антисоветским бредом. И с сверхценными идеями. Сейчас разбираются. А может, яблоко от яблоньки, как говорится. Маскировался, а родители, дедушки-бабушки были кулаки. Вот и вышла ущемленная личность.

– Да он вообще какой-то странный. Ни то ни сё. Я его видела как-то, – вступила Лиля Ефимовна. – Все в сторону смотрит. Как говорится, в тихом омуте черти водятся. Жену его, Татьяну Васильевну, жалко. Парторг столько лет.

– Какой там парторг, – возмутилась Пепа. – Под носом не увидела. Как теперь будут жить? Ведь враг он. Я даже представить себе не могу. Настоящий пасквиль написал. Хотя не читала, – поспешно добавила Пепа.

«Ну точно как с Пастернаком, – подумал я. – Не читала, но осуждаю».

– Неприятная история, – снова заговорил Дзачковский. – Там несколько человек с ним шушукались. Теперь с ними беседуют. Из таких и выходили полицаи. Хотя по мне, так не совсем нормальный, может, даже больной человек. Как минимум ущемленная личность. А может, хуже. Вялотекущая шизофрения. В свое время многие сидели. И вот дети, внуки. Даром не прошло. Начало шизофрении.

– Чего уж ему не хватало? – вздохнула Лиля Ефимовна. – Как сыр в масле катался.

–  Я бы таких расстреливала, – энергично сказала Пепа. – Казалось бы, все ему, а он… ну чем он мог быть недоволен?

 Я сидел молча, спиной к ним. Мне было любопытно, но еще больше стыдно слушать, как вроде бы неплохие люди, не доносчики, – разве что Дзачковский, про него я ничего не знал, – притворяются друг перед другом. Зачем? Ради чего? Особая форма эксгибиционизма? Мне хотелось возразить им, сказать, что в целом он верно написал и что вовсе не Кречетов болен, но я промолчал. Не решился. Я знал, что нельзя».

 

«Да, только перо заскрипит, только пачка купюр из рук в руки – только не бред ли насчет купюр? Не очернительство ли? – И готов диагноз. Вялотекущая шизофрения. Наша, советская. В стадии наступающей ремиссии. Всего-то и симптомов, что слишком умный, что выше других себя мнит, комплекс Наполеона в некотором роде, а ведь обыкновенный человеческий винтик в стране Советов. Бред высокомерия, вот что. Заносит наших непрактичных интеллигентов…»

 

Ну, и послесловие ко всей этой истории.

 

«Через месяц примерно спросил я у сестры: - Ну как там ваш Кречетов, не пишет больше? Очень неплохой писатель, между прочим. Жалко, что так.

– Ты разве не слышал? – удивилась сестра. – На днях состоялось партийное собрание.

– Ну? – заинтересовался я.

– Восстановили Кречетова в партии, – с хитрой улыбкой сообщила сестра. – Он ведь не просто так, в болезненном состоянии писал. Есть, оказывается, такой бред, антисоветский. Теперь его излечили. Ремиссия. Он же не может отвечать за то, что писал в бреду.

– А американцы? – изумился я. – Они тоже в бреду? Вся зарубежная философия, история – бред?

– Выходит, что да, – засмеялась сестра.

«А ведь здорово, – подумал я. – Прямо анекдот. Неужели об этом когда-нибудь можно будет написать?» И вот через сорок пять лет…

 

Может быть, когда-нибудь, лет через сорок пять, можно будет написать и об анекдотах нашей нынешней истории. Сейчас это пока ещё небезопасно…